яркой косметикой, контрастно выделялось на белом и голубом фоне костюма – алый рот, лиловые тени век, румяные щеки и глаза, густо обведенные черным контуром. Весь он такой яркий, сияющий, праздничный. Рядом с великолепием Снегурочки дед Мороз явно проигрывал, ему не хватало мужской солидности. Чувствовалось, что шуба и борода деда Мороза надеты на юношу-старшеклассника, еще почти мальчика. Да и сама шуба выглядела жалко. Собственно, даже не шуба, а красный сатиновый халат с пришитым белым меховым воротником и таким же искусственным мехом были оторочены рукава и полы халата.
Но Снегурочка… Нельзя сказать, что Сережа в женском наряде на столько был похож на девушку, что, если не знать, что он парень, можно было принять его за представительницу прекрасного пола. Мужчину ведь отличают от женщины не только видимые телесные признаки, и уж конечно, не одежда. Можно добиться внешнего сходства, но невозможно подделать то неуловимое, не выразимое словами, чем пронизано любое проявление женственности: мимика лица, походка, пластика движений. Точно так же и женщина – как бы тщательно она ни рядилась в мужской костюм, как бы ни гримировалась, это неуловимое выдаст ее, стоит ей только пройтись, сделать движение рукой или улыбнуться. Это все ерунда, когда пишут в книгах: вот переоделся мужчина в платье, и никто не мог его узнать.
Писать об этом в сказках вполне уместно, в сказках может быть все, что угодно, но когда об этом написано в прозе, претендующей на реализм, хочется, как Станиславский, воскликнуть: «Не верю!». Конечно, на эстраде были и есть профессиональные имитаторы женщин, но и они, при помощи актерского искусства достигая вершин перевоплощения, похожи на женщин так же, как искусственные цветы похожи на настоящие. Женщине, чтобы быть женщиной, ничего не нужно делать, она уже женщина, а мужчина, с каким бы мастерством он не изображал женщину, все равно будет искусственным цветком. На какое-то время можно обмануться, но долго шило в мешке не утаишь.
Сережа в костюме Снегурочки тоже оставался юношей, одетым девушкой, но как раз в этом и была чарующая, сводящая с ума прелесть. Женственность как бы наложилась на его лицо и тело, смешалась с ними, образовав волнующую смесь. Так при смешении желтый и синий цвет дают зеленый, и этот цвет обладает собственной красотой и прелестью. Сережино лицо, густо покрытое косметикой, было отчасти похожее на девичье, оставаясь при этом юношеским, было очень красиво, стройное тело будто было создано для изящной шубки Снегурочки. Девичьи груди, кокошник, толстые белые косы – все было к лицу. Женю волновала красота девочек и девушек, но Сережа-Снегурочка был в тысячу раз красивее их, потому что в нем гармонично слилось и мужское, и женское.
Дед Мороз и Снегурочка на концерте исполняли роль конферансье: что-то говорили со сцены в стихах и прозе, объявляли следующий номер и уходили, а Сережа с нетерпением ждал, когда номер кончится и снова из-за кулис, «как мимолетное виденье, как гений чистой красоты» явится Снегурочка.
После Нового года мама пришла домой с большим пластиковым пакетом в руках и протянула его сыну. Женя сунул руку в пакет и вынул что-то мягкое. Но еще прежде, чем он успел что-то понять, его уже охватило небывалое волнение. Руки дрожали, бил озноб как в лихорадке. Платье! Красное, в белый горох, с белым кружевным воротничком и такими же манжетами на рукавчиках фонариками. Мама уже разделась в прихожей, прошла в комнату. Взяв пакет, высыпала из него на диван сокровища – школьное платье с белым фартуком, пару застиранных девчоночьих лифчиков, черную юбку, белую блузку.
Было уже поздно, и мама убрала вещи в шкаф. И хорошо, что убрала - в тот вечер Женя примерить их не решился бы. Посмотрели, как обычно, до десяти телевизор и легли спать. А на следующий день с утра занялись костюмом. Решили остановиться на красном платье, потому что оно было летнее, а действие в спектакле происходило летом – не в школьной же форме Женя в крапиву прыгала. Примеряя платье, Женя сам себе удивлялся: ни волнения, ни стыда, будто примерял пальто в магазине, чтобы посмотреть, подходит ли оно. И мама так же, как в магазине, деловито осмотрела со всех сторон, хорошо ли сидит на сыне платье и сказала, что подол надо убавить и в талии оно широковато. Она села за швейную машину, а Женя сидел на диване в трусах и в майке, ожидая, когда она закончит, чтобы снова примерить платье и посмотреть, что получилось. Когда все было готово, Женя наконец подошел к зеркалу.
Из зеркала на него смотрело странное существо в красном платье, поверх которого возвышалась стриженная мальчишеская голова, эдакий своеобразный двуполый кентавр. Кажется, мама сама почувствовала несовместимость головы с платьем и, покопавшись в своем шкафу, достала свою цветную летнюю косынку и повязала ею голову сына, завязав концы косынки узлом под подбородком. Жене было удивительно комфортно в этом наряде. Он чувствовал ткань косынки, плотно облегающую его макушку, виски, уши и щеки,. Подол платья нежно касался его голых ног, и, даже не глядя на себя, он чувствовал телом его красный женственный цвет и круглые белые горошины по всему платью.
- Ну вот, был у меня сын, а теперь будет дочка, - сказала мама, с явным удовлетворением разглядывая Женю. Лицо у Жени залилось краской.
Итак, платье было готово, только очень мятое. Мама велела снять его и стала гладить. Странное дело – снова оказавшись в трусах и майке, Женя почувствовал облегчение. Возбужденное состояние, в которое приводило его платье, было слишком сильным, и он не мог его выдерживать долго.
На другое утро мама ушла на работу, а Женя был свободен – начались зимние каникулы. Встав с постели, он первым делом преобразился в девочку. Жаль, что у него не было девчачьих трусиков, а мамины трусы были велики. Вместо них пришлось надеть свои летние синие плавки – по форме они были совсем как девчачьи. Затем платье, косынка, мамины бусы. Как умел, подкрасил маминой косметикой глаза, губы, и в таком виде позавтракал и до обеда делал в квартире уборку: прибирал вещи на место, вытирал пыль, подмел и вымыл полы. Это оказалось приятным занятием. Хорошо бы еще, как в книжке, помыть окно, стоя на подоконнике, чтобы прохожие, видя его в платье, удивлялись: «Какая смелая девочка, не боится вывалиться из окна!». Но это было невозможно: во-первых, была зима, во-вторых, квартира была на первом этаже, а не на третьем, как в книжке, да к тому же его могли увидеть и узнать соседи по дому. Пока Женя занимался уборкой, он, увлекшись, забывал, что на нем девчоночья одежда. Вспомнив, подходил к зеркалу, разглядывал себя со всех сторон, делал книксен. Но, покончив с домашними делами, он переоделся в свою мальчишескую одежду и опять почувствовал облегчение. Все-таки долго быть девочкой утомительно, нужен был отдых.
Придя домой, мама не сразу заметила изменения в квартире. А заметив, подошла к Жене, обняла его и поцеловала. Ничего не сказала, только поцеловала – и все. Она и раньше обнимала и целовала Женю, особенно когда он был меньше. Но сейчас мамина ласка взволновала его, в этой ласке было что-то новое, чего не было раньше. Не было такой нежности, доверительности. Мама будто открыла в нем что-то, чего в нем раньше не было, а, возможно, и было, но мама об этом не знала. И это открытие будто убрало какую-то разделявшую их невидимую преграду, сделав их ближе и роднее. И Женя почувствовал эту близость и нежно-нежно, совсем не по-мальчишески, в ответ обнял и поцеловал маму – сам понял, что сделал это как девочка, как дочь.
- Я поехала с вещами, а ты приберешь квартиру, - говорил Сережа, стоя на освещенной сцене напротив Жени в красном платье и блондинистом паричке с двумя косичками и красными бантиками на концах. Сережа говорил строгим голосом, как и должна говорить в этой сцене старшая сестра, которую он изображал. Он был одет в голубой летний сарафан, на голове был парик со слегка вьющимися волосами до плеч каштанового цвета.
- Можешь бровями не дергать и губы не облизывать. Потом запри дверь. Книги
