А зря, наверное: может быть, я и смог бы уговорить его приехать. Просто Эдик по старой привычке набивает себе цену. Ему ничего не стоит приехать ко мне в гости.
Сейчас, здесь, в этом тихом сентябрьском лесу, среди осеннего безмолвия, я думаю об Аглае. Я каждый день о ней думаю. Пусть это прозвучит напыщенно, а быть может, и фальшиво, но она уже давно стала для меня чем-то вроде Дульсинеи Тобосской, которая освещала Дон Кихоту его жизненный путь. Я вспоминаю Аглаино лицо, волосы, походку. Как это далеко теперь от меня! Любовь к Аглае и любовь к Эдику – это были для меня совершенно разные виды любви. Древние греки различали множество их типов и для каждого находили свое исчерпывающее определение: агапэ, людус, филия, сторгэ, прагма, эрос… Уж кто-кто, а жители древней Эллады знали толк в любовных наслаждениях. Они любили без оглядки, неистово, а их религия была светлой и человеколюбивой, чем-то напоминающая волшебную сказку. Современный человек никогда не будет полностью счастлив в любви: над ним довлеет и будет долго ещё довлеть мрачный средневековый символ греха, замешанный на невежестве и животном страхе смерти.
На склоне холма сквозь деревья маячками белеют два небольших бетонных обелиска с красными пятиконечными звёздами. Это две безымянные красноармейские могилы. Мы подходим ближе. На могилах лежат скромные засохшие букетики – ландыши, зверобой, простые полевые колокольчики. А какие-то вандалы отломили край у одного обелиска, покорёжили надгробия. Интересно, какие они были – те, что похоронены здесь? Молодые или не очень? Может быть, при жизни они не вполне ладили друг с другом. Или даже вообще не были знакомы. А теперь покоятся вот рядышком уже столько лет и останутся лежать тут навечно, даже когда от этих обелисков не останется и следа.
Мы ещё немного молча стоим возле могил, потом не спеша отправляемся дальше.
Отсюда, с высокого холма, начинается спуск к реке и открываются необъятные дали. Хорошо просматривается дорога, уходящая в луга, и густой хвойный лес на противоположном, правом берегу реки. Здесь всё дышит покоем, умиротворённостью. Эдик замирает, пристально смотрит на небо и долго изучает облака.
— Завтра будет хорошая погодка. Зашибись, — произносит он наконец.
— Бюро прогнозов? – шучу я.
— Вот смейся, смейся, всё так и будет – сам увидишь.
— Не устал? – спрашиваю я у него.
Он мотает головой.
— Сейчас поворачиваем обратно. Подожди-ка, — я выпутываю у Эдика седую паутину из прядей, и мы идём дальше. Тишина, спокойствие, очарованье.
— А давай прогуляемся в Чёрный ров? — предлагает Эдик.
— Давай, — соглашаюсь я.
По петляющей из стороны в сторону тропинке спускаемся в огромный ров, густо заросший кустами ольхи, черёмухи и и орешника, — самый глухой и таинственный угол леса: слева выход к реке преграждает топь, справа и впереди простирается труднопроходимая чаща, сплошное сцепление кустов и деревьев. Чтобы попасть сюда, нужно хорошо знать дорогу, а иначе слишком велика вероятность уткнуться в непролазный бурелом. Вокруг нас царит густая, влажная тишина. Ветки кустов низко свисают над тропинкой. Их тёмная глубина словно обещает какие-то диковинные, мрачноватые тайны. Вот меж стволов сосен показывается песчаное белое ложе заглохшего ручья. На трухлявом пеньке сидит пичужка, размером с воробья. Она непугливо смотрит на нас и не спеша улетает прочь. То тут, то там во рву лежат вывернутые с корнем деревья. Я указываю на одно из них:
— Глянь-ка туда, Эд.
— Смотрю, ну и что такого?
— По-моему, медвежья берлога, — подначиваю я его.
Эдик пристально вглядывается в то место, на которое я ему указал, и наконец выдавливает из себя:
— Непохоже.
— Что, страшно стало?
— Ха, было бы чего бояться. Это ты, наверное, в штаны наложил, — парирует он. Но голос его звучит как-то неуверенно, боязливо (чем чёрт не шутит?).
— Ничего, Эд, — успокаиваю я его, — осенью медведи не опасные. Потому что сытые. А вот весной…
— Медведи не бросаются на людей.
— Ещё как бросаются.
С недавних пор я по-настоящему стал увлёкаться художественной фотографией. Это, в частности, проявлялось в том, что я стал читать книги и журналы по фотоискусству. Из прочитанного мне было известно, как трудно фотографировать в природе диких животных, особенно медведей. И как много фотографов погибло во время таких съёмок.
— А мне вот нисколечко не страшно, — продолжает хорохориться Эдик. — Я от медведя убегу. Знаешь, как я быстро бегаю — ого! Никто в классе за мной угнаться не может! Я стометровку, если хошь знать, за пятнадцать секунд пробегаю. Как ломану со всех ног, только ветер в ушах свистит.
— Не убежишь — медведь может мчаться со скоростью лошади. Когда захочет, конечно. И потом, бежать по лесу, по кустам – это тебе не по стадиону шпарить. Здесь так быстро не получится.
— Сам знаю, — досадливо говорит Эдик. И тут его осеняет:
— Тогда я на дерево заберусь, ха. На самую макушку. И очень даже запросто.
— Ну, для медведя дерево – вообще родная стихия…
Пока мы пересекаем ров, я успеваю выложить Эдику то немногое, что мне известно о косолапых.
Наша корзина наша уже практически полная, есть и боровички. Над корзиной витает аромат грибной плоти, неотделимый от запахов земли и мха. Эдик в свою очередь рассказывает о каких-то грибах подорешниках, про которые я и слыхом не слыхивал. Мы бродим по кустам, но ни одного подорешника там не обнаруживаем. Зато набредаем на целую колонию дождевиков. Эдик отыскивает старые и наступает на них ногой, выпуская клубы бурой пыли:
— Ух ты-ы, сколько их тут!.. А во, Шурка, ты токо глянь…
Он нагибается и срезает один «музейный экспонат» — огромный, старый, формой своей напоминающий мужской член со вздувшейся шарообразной головкой, потом прикладывает гриб спереди к штанам, любуется:
— Ну как? Ничего, а? Хиппово?
— Супер!
— Больше, чем твой. В два раза, а можа и в три.
— Просто супер. Теперь ты половой гигант, Эд. Я молчу.
Эдик слегка конфузится, потом безжалостно кромсает найденный трухлявый «экспонат» ножом:
— Паси, кожу снимаю с залупы. Один из видов пытки. А теперь медленно, по частям, отрезаю головку… Нечеловеческая боль… — он взвывает, да так, словно остро наточенный нож действительно подбирается к его детским гениталиям. Потом с остервенением принимается топтать оставшиеся грибы ногами.
— Дождевики, между прочим, съедобны, — говорю я ему. Просто так, к сведению, ибо остановить этот разрушительный пыл невозможно – надо переждать, пока он уляжется сам собой.
— Да? А мы здесь привыкли поступать с ними вот так! И вот так! Как с иностранными шпионами, нах#й!
И Эдик продолжает самозабвенно сминать и сшибать дождевики.
Наконец мы поднимаемся наверх и выходим на дорогу, по которой пришли сюда. Эдик тараторит без умолку. Он рассказывает про немецкий ненамокаемый порох, который всё ещё можно отыскать в этих местах, про салютики и про то, как они со Славкой копали в лесу на горке «штаб». И про то, как решили сделать на тропинке капкан для «дындаков: выкопали яму, накрыли её ветками и аккуратненько засыпали ветки землёй, а потом сами в него же и грохнулись, повалившись друг на друга. Чуть шеи себе не свернули…
— О чём ты сейчас думаешь? – спрашиваю я его, когда он на какое-то время умолкает.
— О грибах. Как они шипят на сковородке. С луком, с лавровым листиком, с укропчиком… Ух, объедение! А ты о чём? Только честно.
Быстрый, слегка насмешливый взгляд в мою сторону.
— Об этом самом.
Вот так, и понимай, как хочешь. Но он настырен, этот юный джентльмен.
— О чём – об этом самом? – допытывается он. И улыбается, вернее — растягивает лыбу. Как будто знает ответ заранее.
— Да всё о том же.
— Вот об этом, что ли? – вконец развеселившись, Эдик ставит корзину на землю и правой рукой изображает непристойный жест. – Да, Шурка? Я угадал?
Я хмыкаю и неопределённо пожимаю плечами.
Вскоре показываются просветы между деревьями. А вот и горка, с которой так здорово было скатываться зимой: её пологий склон словно специально предназначен для спуска. Не с тех ли самых пор валяется в яме кусок потемневшей, расслоившейся фанеры? Просто удивительно, что домовитая тётя Фрося до сих пор не прибрала его к рукам. Она всегда подбирает для растопки сухие палки, жерди, обрезки досок. Один раз притащила из леса новенький детский стульчик, разломала топором и сожгла в печи.
— Да, порядочно мы сегодня
