с тобой набрали грибочков, — говорю я, чтобы переменить тему разговора.
— Это ты называешь – много набрали? Не смеши мою жопу! Это так, мелочёвка! – хорохорится Эдик.
Но видно, что прогулка по лесу его порядочно утомила, а грибы уже наскучили. Я перехватываю у него корзину, а он быстро отыскивает себе новое занятие — пробует воткнуть нож в сосну, сначала в одну, потом – в другую, в третью…
Когда мы уже почти выходим из леса, Эдик говорит мне:
— Ах да, Шурка, чуть не забыл. У нас же в следующую субботу в школе поход. «Золотая осень». Так что не смогу к тебе приехать. Извини, пожалуйста…
На каких-то пару секунд мы встречаемся с ним взглядом. Но теперь он смотрит на меня уже не с насмешкой, а как-то понимающе-сочувственно, совсем по-взрослому. И кажется, не врёт. Я машу рукой: да ладно, дескать, неважно, проехали. А у самого внутри печаль, сравнимая лишь с горечью разлуки. Хотя меня, конечно, трогает тот факт, что, гуляя по лесу, он всё это время держал в голове мой вопрос и раздумывал, что на него ответить.
Боже, как долго длится этот день! Скорее бы уж вечер, скорее бы лечь в постель! Этого я, конечно, вслух не произношу — зачем лишний раз смущать Эдика?
— Всё, баста, — говорю я ему, — можешь прятать свой нож в сапог – грибов больше не будет.
— Ну, я бы так не сказал. Вон там ещё есть полянка, — взмах руки, — где дындаки летом еб@лись. Помнишь? – по лицу пробегает улыбка. – Так я там позавчера несколько штук боровичков накромсал. Подожди-ка, я сбегаю проверю – так, на всякий пожарный.
Он исчезает среди кустов, потом появляется снова. Медленно идёт обратно и отрицательно машет головой.
Мы подходим к самому дому. А вот и тётя Фрося выходит из погреба. Было бы наивно полагать, что, увидев нас с грибами, она обрадуется и тут же, со словами: «О, молодцы, сколько набрали! Будет вам сегодня вкусный ужин, мальцы», примется их скрести-чистить. Вовсе нет - едва заметив нас, она коршуном налетает на Эдика:
— Где тебя холера носит? Уже везде обыскалась! Ушёл, даже не предупредил! На полчаса прилегла вздремнуть. Надо… это самое… батьке помочь – он один не управится. Надо жердину из леса помочь принести...
На наш грибной улов, весьма приличный, кстати, она даже не взглянула. Ерундой, дескать, занимаетесь, братцы мои, полной ерундой – есть поважнее дела… Вот так!
Вечером, когда после трудов праведных мы лежим наконец в постели, Эдик то и дело суетливо приподнимает верхний край одеяла, а потом, всунув свои губы мне в ухо, шепчет таинственно:
— Х#й встал как кол.
— У кого? У тебя?
— Ну. Стояк полный… — пыхтит Эдик.
Мною овладевает нестерпимое желание взглянуть, как заглядываешь – с колотящимся сердцем – в классе на контрольной в тетрадь к соседу, когда по удивительному закону подлости достаётся именно тот вопрос, который не выучил. Я прошу у него сдавленным голосом:
— Дай потрогать…
Он перехватывает под одеялом мою руку и направляет её в нужное место. Я нащупываю в темноте его тёплый отросточек и осторожно глажу, боясь вызвать у Эдика приступ неуместной щекотки. Глажу чуть дольше, чем это необходимо для констатации его стояка, нежно ласкаю яички. Эдик деликатно не торопит, не отнимает у меня свою игрушку. Под одеялом слышится только его прерывистое сопение.
— Часто он у тебя так?
— Не, только когда руками начинаю тискать, — он умолкает на мгновенье, потом добавляет: — А то бывает ещё так: ни с того ни с сего вдруг – бац! – и встанет. Вот как сейчас.
— А на уроках – тоже?
— Да не, на уроках редко. Если только специально не дрочить под партой.
— А ты дрочил?
— На уроках – нет, зачем? Гы-ы…
— А вообще?
— Ай, когда как… – он отвечает уклончиво, неохотно. Мне кажется, что он ещё не дрочил себе, но не хочет в этом напрямую сознаваться. И вообще, чувствуется, что у него много накопилось непоняток касательно этих дел, вот только спросить у меня он почему-то стесняется.
Если бы мы находились у меня дома, я бы упросил Эдика дать мне немного поласкать ртом его пипиську, но тут, в полной темноте, под одеялом… К тому же в соседней комнате, всего в каких-нибудь пяти-шести метрах от нас, лежат тётя Фрося с дядей Жорой и, по-видимому, ещё бодрствуют.
— А твой, Шурка? Тоже стоит сейчас?
— Ну, ещё как…
Я с облегчением приспускаю трусы (теперь можно, теперь не стыдно)– и мой х#й устремляется на свободу, как застоявшийся жеребчик. Он напрягся чересчур основательно, так что убрать явную помеху в виде трусов будет весьма кстати.
— Ого-го! – выражает своё восхищение Эдик. Словно предчувствует, что неспроста всё это.
Он продолжает возиться в постели, оправляя на себе трусы (зачем он это делает? Всё равно я совсем скоро стащу их). Потом желает мне спокойной ночи и со спины переворачивается на правый, противоположный от меня бок. Я ощущаю его зад где-то тут, совсем рядом, возле своего бедра. Моё желание неуёмно — мне хочется вонзить в него сейчас же, немедленно, но я боюсь, что как только начну стягивать с него трусы, он обернётся ко мне снова с чем-нибудь. Но всё проходит на удивление гладко: наверное, Эдик чувствует, насколько я удручён его недавним отказом и милостиво решает выдать мне на сегодня в постели карт-бланш.
Каждую четвертую ночь тётя Фрося не ночевала дома – уходила на дежурство. Дядя Жора тоже нередко отлучался на сутки-другие – уезжал к матери, которая жила на отдаленном хуторе, чтобы помочь ей там по хозяйству. Этот дядя Жора… Он когда и был дома, то частенько, перебрав, находился почти в полной отключке. Так что мы с Эдиком в такое время были предоставлены сами себе. И этот факт меня, безусловно, не мог не радовать. Уходя в ночную смену, тётя Фрося неизменно напоминала мне, что я остаюсь за старшего, и давала всевозможные поручения. Ну например, проверить, чтобы Эдик выполнил домашнее задание по русскому языку. Или проследить, чтобы он же, идя спать, не забыл хорошенько вымыть ноги – и обязательно с мылом.
А вот сегодня, например, тётя Фрося попросила меня позаниматься вечером с Эдиком математикой, а взамен обещала купить нам завтра вкусный-превкусный кремовый тортик (вот врёт-то!) и кулёк пирожных. По опыту я хорошо знал, что тётя Фрося прижимиста и что этот сегодняшний тортик превратится назавтра хорошо если в два сухих коржика с горелым изюмом, а кулёк с пирожными просто растворится в воздухе без остатка. Но я был преисполнен решимости заниматься с Эдиком совершенно безвозмездно, только бы иметь возможность сидеть с ним рядом, тесно соприкасаясь бёдрами, трогать его за руку, жарко и страстно дышать ему в затылок… А он будет слушаться меня с полуслова, и незримые флюиды будут перебегать от него ко мне.
Ещё мне нравилось рассматривать при этом школьные принадлежности Эдика – я сам как будто возвращался в свои школьные годы. Вот, например, его учебники. Всё, что пройдено, — заправлено слева под обложку, надо думать — чтоб ненароком не прочитать второй раз. Я высвободил пук листов, просмотрел учебник – к портретам учёных и путешественников синей пастой то там то сям пририсованы усы, очки, у кого трубка, у кого папироска во рту дымится. Пушкин с фашистской фуражкой и погонами, Тургенев с рогами на голове. Там, где изображение в полный рост, и того гаже… А вот рисунок карандашом на форзаце – самостоятельное творчество: волосатый банан и по сторонам к нему приделаны два ореха. Всё выглядит очень убедительно. Ничего себе виньеточка! И хоть учебник библиотечный, подержанный, всё ж в рисунках ясно угадывается рука моего милого братца. Эдик, заметив мой пристальный интерес к его художествам, выглядит слегка смущённым и даже пытается прикрыть рукой свои рисунки – не смотри, дескать, это так, незрелые опыты...
По ходу дела мне припомнилось наше школьное изобразительное творчество.
У нас в классе рисовали почти все — кто во что горазд. Выдирали листы из общих тетрадей и творили, каждый в своем излюбленном жанре. Сразу за мной сидела неразлучная парочка – Пономарёва и Васильева. Помнится, как их посадили вместе в первом классе, так они и просидели до восьмого. Я часто поворачивался к ним, и мы обменивались результатами своего вдохновенья.
Светка Васильева, белая, рыхлая, как сдобная булочка, болтушка и хохотушка, рисовала по преимуществу предметы женской одежды – какие-то блузочки с кружевами, сарафанчики, панталончики, тщательно вырисовывая всё вплоть до последней пуговицы.
