Это был прирождённый модельер, дизайнер до мозга костей.
Однажды на уроке литературы у них не оказалось текста, и я отдал им свою книгу. Каково же было моё негодование, когда вечером я открыл её и увидел, что на иллюстрации к ногам Татьяны Лариной пририсованы какие-то немыслимые сапожищи на огромной платформе, свисающие, словно пудовые гири, а ещё – парик и дамская сумочка через плечо. Сколько я ни стирал потом эту «живопuсь» резинкой, вмятины от карандаша намертво отпечатались на бумаге. Тем более обидно – ведь книга была одной из немногих вещей, привезённых из Уярска – памятное подарочное издание в дорогом тиснёном переплёте, с иллюстрациями на целую страницу. Эту книгу еще мой дедушка покупал.
Соседка Васильевой, Оля Пономарёва, была чернявая, смуглая, очень вёрткая, самая маленькая по росту в нашем классе, но самая большая бездельница. Она рисовала в основном персонажей из мультиков: зайчика и волка из «Ну, погоди!», Карлсона, Микки Мауса, каких-то забавных гномиков в высоких остроконечных шапках. А однажды я увидел, как она изобразила на тетрадном листочке мужской половой орган. Даже не просто один член, а целую картинку: талию, пупок, ноги до середины бёдер, а между ними, перед мошонкой, — огромный свисающий елдак. Да, это была не какая-то там мелкоподростковая пиписька, а именно елдак, елдачище взрослого мужчины, причём изображенный весьма натуралистично, с какой-то патологической старательностью.
Пономарёва обозначила даже мелкие складки на коже, проступающие вены и лёгкой штриховкой попыталась передать игру светотеней. Интересно, где она могла пронаблюдать такое? Я удивился, что девочки могут рисовать подобные вещи; это было для меня тогда полной неожиданностью. Васильева, как только увидела перед собой этот рисунок, воскликнула «фу!» и брезгливо-испуганно оттолкнула от себя. А он, как нарочно, прилип к её пальцам и не сразу отодрался. От меня не укрылось, что она при этом густо покраснела. Листок плавно спланировал под парту. Пономарёва невозмутимо подняла его, согнула пополам и положила к себе в папку с тетрадями, на самое дно.
Всё это неожиданно всплыло у меня в памяти, именно теперь, пока я рассматривал Эдькины «шедевры». Вот ведь какая странная штука – человеческая память: для всего-то ей нужен толчок, вечно она ищет, за что бы уцепиться. Я ведь уже и про Олю Пономарёву почти забыл, хотя прошло совсем немного лет с тех пор, как наш восьмой «А» закончил своё существование. Неужели к 40 годам я забуду всё напрочь? Да нет, чепуха, быть такого не может.
Однажды, в холодный ноябрьский вечер, когда мы с Эдиком остались дома одни, я стал пересказывать ему в постели повесть Гоголя «Вий», прочитанную мною накануне, — о том, как панночка, она же ведьма, вставала по ночам из гроба и искала Хому Брута. Шёл уже, наверное, двенадцатый час ночи, полная луна заглядывала в окно, лик её то и дело закрывали клочковатые чёрные тучи, гонимые осенним ветром. И так неудержимо хотелось страшного, таинственного!.. Я попытался передать по памяти повесть в её первоначальной редакции, из которой Гоголь позже, как известно, убрал бoльшую часть чертовщины: понял, наверное, что хватил лишку. С творческими людьми такое иногда случается. Вот Суриков, например, в своём «Утре стрелецкой казни» сначала повешенного нарисовал, а потом замазал: некоторые зрители перед его картиной в обморок падали от ужаса. Когда я приступил к подробному описанию страшилищ, наводнивших церковь, то тут даже невозмутимый Эдик дрогнул:
— Ай, хватит тебе уже меня пугать, Шурка. Стра-ашно… – И после недолгого молчания он прошептал: — Тебе ничего не показалось?
— Нет, а что?
— Кажись, кто-то вокруг дома бродит. Слышу какие-то шаги.
— Тогда бы Трезор залаял.
— Ну да, конечно, Трезорка бы залаял, — подтвердил Эдик облегченно.
Мы помолчали ещё немного, прислушиваясь к ночным шорохам. Наконец Эдик прервал молчание:
— Это всё взаправду так было?
Увы-увы! Львиная доля того, что может потрясти наше воображение, является выдумкой.
— Как тебе сказать… Вообще-то это легенда.
— А что такое легенда?
Мне не хотелось одним махом смазывать впечатление от повести, признаваясь, что это банальный вымысел, поэтому-то я ответил расплывчато:
— Это народное предание такое. Оно передавалось от поколения к поколению, а Гоголь его записал.
— А-а… – мой ответ его как бы удовлетворил. Он приподнял ногу и задумчиво почесал её, потом широко зевнул: – Что-то меня на сон потянуло. Ну что, спим?
— Если хочешь, то давай, — соглашаюсь я.
Последней моей мыслью в тот вечер была такая: «А ведь я его е#у сейчас. Это то, о чем я мечтал сегодня весь день. Невероятно…» Е#ать в попу пионера – это было так сладко, пускай даже пионер этот – двоечник и неряха.
А как-то, находясь под воздействием леденящих душу историй о вампирах, оживающих мумиях, полтергейсте и прочих аномальных явлениях, Эдик признался мне, что, оставаясь на ночь дома один, он до зубов «вооружается» — приносит из сеней топор и кладёт его рядом с тахтой, а под подушку – для пущей страховки – нож: огромную, увесистую дедовскую финку, которой обычно кололи свиней.
— К каждому шороху прислушиваешься. Как где что хлопнет, стра-ашно, прям жуть, — шептал Эдик.
Так что моему присутствию он был только рад. Не скрою – мне самому было бы неуютно ночевать одному в этом доме, смотрящим окнами на окраину леса. Но – удивительное дело – хоть Эдик и был немного трусоват, но рядом с ним весь мой страх сразу же улетучивался. С Эдиком мне не было бы боязно даже в самой глухой лесной чащобе.
Я с радостью приезжал к Эдику, и всякий раз мы расставались с ним с большой неохотой. Уже распростившись, снова начинали всё заново. Долго держали, не отпуская, друг друга за руки. Последнее рукопожатие затягивалось. Даже удалившись друг от друга, на прощание махали друг другу руками, с видом заговорщиков. Иногда Эдик на прощание одаривал меня неприличным жестом, но это проделывалось с такой лёгкой непринуждённостью, что, право, сердиться на него было невозможно.
Часто я ловил себя на мысли, что без Эдика мне скучно. Уж не знаю отчего, но все мои сверстники казались мне тогда неинтересными. Моё внимание было приковано или к тем, кто был старше или, напротив, младше меня: и в тех, и в других присутствовала какая-то тайна. Я сейчас пытаюсь понять, почему это так, и не могу найти точного, исчерпывающего ответа. Просто так было, чего уж тут скрывать...
