пусть другие бегут от этого, как от чумы, нам до них, до этих других, не было уже никакого дела...
- Это было счастье... самое настоящее счастье! Казалось, на всем белом свете были только мы, Андрюха и я, и еще - наша юная, наша необузданная, испепеляющая нас страсть, - мы ласкали друг друга, перекатываясь в постели, всасываясь в губы один другого, задыхаясь от неизбывной нежности... Всё было как в тумане, и дальше всё случилось само собой, произошло так естественно, что мысль, что я сосу член, мелькнула лишь тогда, когда мы, уже лежа "валетом", на боку, вовсю работали друг на друге губами... Наконец, приподнявшись надо мной - глядя мне в глаза, Андрей полувопросительно прошептал: "Давай... по-настоящему..." - он, возбужденный, красивый, гибкий, ставший вдруг в один миг бесконечно родным, предлагал мне испить, испытать последний предел сладострастного блаженства, полонившего наши тела и души... его возбужденный горячий член я держал в своей ладони, и, когда он прошептал "по-настоящему", я понял: это - в зад... или в жопу - в очко, как еще говорят иногда в пацанячих компаниях; "по-настоящему" - сказал Андрей, и в этом его предложении проникнуть друг в друга не было абсолютно ничего оскорбительного, ненормального или неестественного, - эти слова его прозвучали как музыка...
Ещё и поныне закомплексованным либо малограмотным людям кажется, что "совершить гомосексуальный акт", "стать педерастом", "трахнуться парню с парнем в зад" - это значит совершить что-то порочное и ненормальное, унизить себя, стать извращенцем, и законопослушные граждане, не способные думать самостоятельно, сталкиваясь с такой формой любви или секса, презрительно отворачиваются либо наливаются непонятной - еще как понятной! - злобой, воображая при этом, что они и только они правы...ха, как бы не так!.. Впрочем, все эти мысли сформулировались у меня уже позже, а тогда... лежа на Толике, я прошептал: "Давай..." - и он, уже сам желающий этого, тут же с готовностью откликнулся, словно эхо: "Давай...", - сердце моё колотилось, выпрыгивало из груди; я не помню, какой подвернулся под руку крем - выдавив из тюбика крем на головку члена, я обильно размазал его по головке, и головка сочно заблестела, - мой длинный и толстый, чуть изогнутый член рвался в бой; Толик, лёжа на спине, раздвинул ноги и, подняв их вверх, осторожно положил свои ноги мне на плечи, - я придвинулся к нему вплотную и, обхватив коленями его бедра, рукой направил свой окаменевший член в туго сжатую, волосами обрамленную дырочку....
- "Ниже...", - прошептал я, сильнее разводя руками и без того раздвинувшиеся, раскрывшиеся ягодицы...
- Член мой скользнул вниз и обнаженной головкой - я это почувствовал! - упёрся в туго сжатое девственное отверстие Толикова зада, - сдерживая дыхание, глядя на Толика сверху вниз ничего не видящими глазами, я неопытно - резко - ткнул своим членом вперед... и в тот же миг, содрогнувшись от сладости, я ощутил, как член обнаженной головкой вскользнул в горячую, упруго разомкнувшуюся, раскрывшуюся дырочку... "ой!" - словно захлебнувшись, коротко вскрикнул Толик...
- На миг мне показалось, что член Андрея разодрал мой зад: боль была обжигающе резкая, сильная, невыносимая... я никак не думал, что это будет так больно, и, не выдержав, рванулся из-под Андрея, закусив губу...
- Толик резко рванулся из-под меня, и член мой, обнаженной головкой уже вошедший ему в очко, тут же выскользнул; "что?" - не понимая, в чем дело, прошептал я; "больно..." - выдохнул Толик почти беззвучно; видимо, он сам не ожидал такой боли - вид у него был чуть ошарашенный; я растерялся, - мысль, что это может быть так больно, почему-то ни разу не приходила мне в голову... согнутые в коленях ноги Толика лежали на моих плечах, я, опираясь на вытянутые руки, нависал над Толиком, сам он, прижимая колени к своим плечам лежал подо мной с распахнутыми, разведенными ягодицами, - его нежная, туго сжатая дырочка, предмет моего вожделения, была подставлена, и вот - на тебе: больно... как больно? почему? - я почувствовал растерянность... конечно, во всём была виновата наша неопытность, и ещё - наше нетерпение; "давай.... давай еще раз... еще попробуем..." - зашептал я, изнемогая от охватившего меня желания во что бы то ни стало проникнуть в Толика, слиться с ним; раствориться в нём... "больно..." - повторил Толик, не решаясь продолжать...
- "Я осторожно... еще раз, Толян.... я буду осторожно ... давай! - Андрей, наклонившись надо мной, засосал меня в губы. - А потом ты меня... давай, Толик, давай! - оторвавшись от моих губ, он снова направил член. - Или нет... подожди, надо смазать.... дырочку смазать надо тоже! - он, выдавив на палец крем, круговым движением пальца заскользил по мышцам моего сфинктера, глядя мне в глаза. - Всё получится... не может не получиться! Я осторожно... осторожно буду..."
- Я смазал пальцем сжатую дырочку - смазал вход, кружа пальцем по кругу, и, вытерев палец о свои плавки, снова направил член... по лицу Толика я увидел, как он внутренне сжался, напряженно замер; едва я упёрся головкой члена ему в очко; "ну... давай!" - выдохнул он; я, затаив дыхание, надавил - теперь уже медленно и осторожно, внимательно следя за выражением его лица... и, едва я надавил, как лицо его снова перекосилось гримасой: "больно..." - прошептал Толик, закусив нижнюю губу, но дёргаться; как в первый раз, из-под меня не стал, - чувствуя, как член обнаженной головкой снова вскользнул в разомкнувшееся отверстие, я замер, не двигаясь дальше; какое-то время мы молча выжидали, глядя в глаза друг другу; я видел, что Толику больно, но он терпел - не вырывался... "давай... пошел..." - наконец прошептал он, и я, глядя на его перекошенное лицо, осторожно двинул членом дальше - вглубь, - Толян застонал, готовый опять дёрнуться из-под меня, но я, удерживая его руками - не давая ему вновь соскользнуть с моего члена, тут же замер сам; не двигаясь дальше... "давай... пошел..." - вновь прошептал Толик, кусая губы; я осторожно двинулся дальше - головка моего окаменевшего члена, туго обжимаемая знобящим жаром, плавно пошла, точнее, вскользнула в покорно разжавшуюся дырочку, и я, двигая бёдрами, осторожно устремился вперед, - чувствуя обжигающую сладость, содрогаясь от этой сладости, я медленно, миллиметр за миллиметром, вдавливал член в очко, видя, как лицо Толика искажается гримасами...
- Андрюха входил в меня с каждой секундой всё глубже и глубже, и мне казалось, что по мере вхождения член его увеличивается в диаметре, - мне казалось, что член его раздирает, распирает меня изнутри, но я держался - держался изо всех сил...
- Член мой вошел весь, до самого основания, и - глядя на Толика, лежащего подо мной, я невольно облизнул пересохшие губы... это был кайф! Я был в Толике! Я был в Толике, и вместе с наслаждением чисто физическим я почувствовал не меньшее наслаждение от осознания, что я... я т а м - внутри Толяна! "Давай..." - Толик, отдаваясь мне, закрыл глаза, и я только тут увидел, как на лбу его выступили капельки пота... нависая над ним, я равномерными толчками осторожно задвигал задом, чувствуя плотно обжимающую, обволакивающую сладость его горячего тела...
- Андрюха, нависая надо мной, вогнал в меня член полностью и, набирая темп, ритмично задвигал задом - стал меня трахать... по-настоящему...
О, какое это было блаженство, какое невыносимое наслаждение - трахать Толика в зад!.. Мудрые древние греки не зря вменяли это едва ли не в обязанность и мужчинам, и мальчикам - в Древней Греции, колыбели европейской цивилизации, траханье в зад считалось высшей формой любви, и мужчины, имея жен для продолжения рода, наслаждались с мальчиками, а мальчики, подставляя мужчинам свои юные попки, не стыдились этого, а этим гордились. "Это самые лучшие из мальчиков и из юношей, ибо они от природы самые мужественные. Некоторые, правда, называют их бесстыдными, но это заблуждение: ведут они себя так не по своему бесстыдству, а по своей смелости, мужественности и храбрости, из пристрастия к собственному подобию..." - эти слова, сказанные
