в гостях у меня, и предлагать ему остаться должен был я... а я, как последний идиот, чего-то ждал. Конечно, идиот! Толик ушел, и я... по привычке закрывшись в ванной, я включил воду, разделся догола и долго, сладко и долго мастурбировал, глядя на себя в зеркало - содрогаясь от наслаждения, я с упоением дрочил перед зеркалом в ванной, воображая, что бы мы делали в постели, если б кто-то из нас оказался чуть-чуть смелее, - Толик... Толян... Толянчик... - беззвучно шептал я одними губами, зачарованно глядя на свою руку, неутомимо приближающую оргазм...
- И еще прошла одна неделя... Снова была суббота, - я принёс Андрею сделанную за ночь зачётную работу, но его в институте не оказалось, и я, не досидев последнюю пару, поехал к нему, обеспокоенный его отсутствием... Всё оказалось до банальности просто: вечером его мама и бабушку уехали, как в ту первую субботу, на дачу, и Андрюха утром элементарно проспал, а проспав, решил себе сделать выходной... но главное - он был один! Я поехал к нему, не зная этого... а может, каким-то необъяснимым образом я почувствовал это и поехал, гонимый юным томлением своего молодого тела, поехал - в смутной надежде, что он один и что он в своем одиночестве думает обо мне, меня зовёт? - не зря же в последнее время все чаще и чаще у меня возникало ощущение, что Андрей и я постепенно превращаемся в одно целое, начинаем понимать друг друга даже не с полуслова, а с полувзгляда...
- Едва я увидел Толика, стоящего в дверях, как в то же мгновенно я понял, что на этот раз обязательно случится то, что случилось между нами пять недель назад... и даже случится большее, потому что тогда, в сущности, не случилось ничего, - пять недель, прошедшие после того невесть откуда взявшегося порыва, не прошли даром: наши души и умы перебродили, как молодое вино, переболели всеми страхами и сомнениями - все пять недель в наших юных, врасплох застигнутых душах шла напряженная, никому не видимая борьба между собственной природой, собственным "я" и обывательским окриком "нельзя!", - Толик стоял в дверях, и сердце моё едва не выпрыгивало из груди.
- Увидев меня, Андрюха улыбнулся - лицо его осветилось радостью, и я, ещё не сказав ни слова, ещё ни слова не услышав от него, со всей отчётливостью понял: страх, неуверенность и сомнения, так долго терзавшие нас, окончательно побеждены, и нет уже никакой преграды, которая смогла бы нас остановить на пути друг к другу в нашем стремлении слить воедино не только тела, но и души, - я понял это, не представляя, не думая о том, как именно должно это случится, кто сделает первый - последний! - шаг на пути друг к другу и каким этот шаг будет, но то, что это случится, что это обязательно произойдет, было ясно - сценарий уже был написан где-то на небесах, и уже не в нашей воле было что-либо в нем менять или, тем более, ему противиться; "Аннушка уже пролила масло..."
- Да и как могло быть иначе? Толик, не раздеваясь, не проходя в комнату, неожиданно предложил мне выпить - просто так, без всякого повода, и я, поняв его с полуслова, тут же согласился, - о, конечно же, это было простое и, как всякое простое, гениальное решение! Не выпить нам хотелось, а нужно было хотя бы для видимости, хотя бы на миг обмануть себя и друг друга - создать иллюзию, что причиной всему, что должно между нами случиться, будем не мы сами, не наши "извращенные наклонности", а будет вино, нас опьянившее, - это наше от вина опьянение должно было послужить толчком - смешная и, в сущности, глупая, но вполне удобная уловка, своего рода компромисс между жаждой любви и обывательскими предрассудками...
- Я сам не знаю, как мне пришла в голову эта мысль - она возникла внезапно, но уже в следующую секунду я понял, что нам просто необходим для первого раза - осознаваемого, желанного раза - этот маленький спектакль для двоих: "опьянев", мы "потеряем контроль", и тогда...
- Короче, это был простой и вместе с тем гениальный ход! Я готов был расцеловать Толика... впрочем, я готов был целовать его в любом случае, и целовать его я был готов не за какие-то заслуги, а лишь потому, что это он - Толян... Он ушел и вскоре вернулся, держа в руках бутылку какого-то дешевого вина, - раздеваясь в прихожей, он, виновато улыбаясь, пояснил: "Вот... денег только на такое хватило..." - но бог ты мой! разве нам было важно, какое вино нам пить? Оно нам нужно было только как средство преодоления жалких остатков робости перед неподдельностью бушевавших в нас чувств, - любое вино любого разлива я был согласен пить с Толиком в тот день, понимая, что оно - лишь связующее звено между нашими устремленными, рвущимися друг к другу телами и душами!
- После второго стакана я почувствовал, как легкая хмель ударила в голову, и, изображая пьяного, я повалился на диван, на спину, - будто бы пьяный, беззащитный и доступный, потерявший над собой контроль и потому способный на всякое безрассудство, я лежал, широко разбросав ноги, прикрыв глаза... я ждал; в спектакле, который мы разыгрывали сами для себя и друг для друга, теперь была очередь действовать Андрею, и Андрей не заставил себя долго ждать: изображая такого же пьяного, он повалился рядом со мной; настала очередь действовать третьему участнику спектакля - вину, и оно, на миг сделавшись главным действующим лицом, вышло на авансцену: "пьяный", я чуть подался к Андрюхе, как бы случайно скользнув рукой по его животу, и в то же мгновение "пьяный" Андрюха, приподнявшись, полез на меня, лежащего на спине, перекидывая свою ногу через мою, полез со всей своей юной неистовостью, с пылкой безоглядностью, какая бывает лишь в пору юношеского нетерпения, и тут же, задохнувшись от счастья, я прижал Андрея к себе, мои руки сомкнулись на его спине, он ткнулся губами в мои губы, и я, перехватывая инициативу, тут же засосал его, чувствуя, как стремительно твердеет, наливается горячей упругостью мой член...
- Пьеса с вином была окончена, и начиналось... начиналось уже настоящее, - страстное желание захватило нас, захлестнуло, и мысль, или точнее сказать, уверенность, что каждое мое движение найдет понимание у Толика, лишь подстегнула меня: не стыдясь и не стесняясь, не боясь быть отвергнутым или неправильно понятым, я, сунув руку между нашими животами, расстегнул на Толике брюки, и в то же мгновение моя ладонь, скользнув Толику в плавки, ощутила горячую упругость его напряженного члена.
- "Давай разденемся..." - прошептал Андрей, отрываясь от моих губ. Не отвечая, я молча приподнялся, расстегивая рубашку... Андрюха стал торопливо снимать одежду с себя... брюки, а за ними плавки полетели вниз. Не было ни стыда, ни страха, и я даже на миг удивился, как это просто, как естественно всё происходит, - шумящая, ликующая радость от осознания, что мы вместе, что мы открыты, распахнуты друга для друга, бушевала в наших телах и душах: голые и возбужденные, со всем пылом своей юной страсти мы устремились навстречу друг другу, наши руки и ноги вновь, как в первый раз, переплелись... барьеры, незримо стоящие между нами со дня нашей первой встречи, были разрушены и сметены, страсть оказалась сильнее страха, мы ласкали, мяли, гладили, исступленно исследовали тела друг друга, скользили, елозили друг по другу и, замирая от наслаждения, целовали, целовали, целовали друг друга взасос - все повторялось, мы снова, как и пять недель назад, принадлежали друг другу...
- Нежность, скопившаяся за эти пять недель, наконец-то нашла свой естественный выход и, ничем не сдерживаемая, захлестнула нас сокрушающим потоком, - о, какое это было невыносимое, пронизывающее блаженство!.. Мы - голубые? Пусть! - летели мы с Толиком ввысь... Мы - извращенцы? Пусть!! - взасос целовал я Толика, и тут же, освобождая свои губы, он взасос целовал меня... Мы - ненормальные? Пусть!!! - сопя, задыхаясь от счастья, изнемогали мы друг на друге... Пусть, пусть называется это как угодно! - плевать, как это называется! - господи, да какое нам вообще дело до того, как это называется?! - нам... нам обоим, мне и Толику, самому классному пацану в мире, было бесконечно хорошо, и оба мы, оба - и он, и я! - делали то, что хотели, и пусть другие считают это пороком и извращением, пусть другие клеймят такую любовь,
