никто никого не принуждал, а значит - не унижал... никакого насилия не было - мы оба желали этого... так почему же, - мучительно думал я, - мы не может попробовать это ещё раз, если Толян - мой друг, и он симпатичен, и меня какая-то сила тянет к нему - мне приятно его слушать, на него смотреть... почему это должно быть плохо или стыдно, если это было так хорошо?" - мучительно думал я.... и, думая так, я со смятением признавался себе, что я все сильнее и сильнее хочу это сделать ещё раз... хочу, чтобы всё повторилось! - и это желание было и сладостным, и пугающим одновременно...
- День проходил за днём - молодая здоровая чувственность все сильней и сильней разогревала тело, будоражила воображение - и, торопливо занимаясь онанизмом, оставаясь один в комнате или закрываясь для этого в кабинке общежитского туалета, я все чаще и чаще воображал не сиськи-письки знакомых девчонок, а снова и снова прокручивал в воображении события полуторамесячной давности, - торопливо, но от этого не менее сладко мастурбируя едва ли не каждый день, я думал об Андрее и не мог себе не признаваться, что с каждым днём он нравился мне всё больше и больше - мне нравилось его чистое, по-мальчишески открытое лицо с выражением то веселого шалопайства, то серьёзности и сосредоточенности, нравились его карие глаза, его красиво очерченные губы, нравился его спокойный голос... мне нравилась его походка, нравилось смотреть, как он держит сигарету, как выпускает изо рта кольцами дым, и вообще... мне всё нравилось в Андрее с каждым днём всё больше и больше, - я искал в нём какие-либо изъяны, но не видел их - не находил.
- Глядя на Толика, я всё чаще и чаще ловил себя на мысли, что я словно влюблён в него, как могла бы быть влюблена а парня девчонка или, наоборот, в девчонку парень, и - когда я думал так, в душе моей возникало ещё большее смятение: я и хотел, чтобы это была любовь, и одновременно боялся, что это - самая настоящая любовь.... ведь как ни крути, а мы оба были парнями, и мысль, что я влюбился в парня - именно влюбился, а не просто хочу ещё раз испытать сексуальное удовольствие! - меня почему-то особенно пугала... День проходил за днём... отношения наши внешне окончательно нормализовались, вошли в прежнюю колею: мы снова общались, словно между нами ничего не было, но всё чаще и чаще я бросал на Толика затаённые взгляды и всё чаще и чаще ловил на себе взгляды его, и когда наши взгляды встречались, словно что-то невидимое, но вполне осязаемое, полное тайного значения возникало между нами - и мы в то же мгновение торопливо отводили взгляды друг от друга, боясь выдать свои затаённые, ещё не осознанные до конца и потому нас обоих пугающие желания...
- Наверное, если бы нам обоим было лет по тринадцать или даже по четырнадцать, всё было бы намного проще, ибо в тринадцать-четырнадцать лет еще не стоит так остро вопрос собственной идентификации, а настырно и требовательно стоит нечто другое, и пацаны - многие пацаны - экспериментируют в этом направлении, не особо задумываясь: пацаны ловят кайф, и не более того... но нам было уже по семнадцать, а это значит, что мы были в том возрасте, когда вопросы "кто я?" и "что я?" встают перед многими парнями, способными думать, со всей своей беспощадной прямотой, требуя внятного и недвусмысленного ответа...
- И вместе с тем нам было только по семнадцать, и мы оба были еще совершенно неопытны и глупы, - мы и тянулись друг к другу, и одновременно боялись этого непонятного, необъяснимого притяжения... Так закончился второй месяц - после памятной субботы, уже совершенно не казавшейся мне злополучной... И снова была суббота, и снова мы оказались с Толиком вдвоём - опять у меня дома; maman была в очередной командировке, точнее, улетела она накануне, в пятницу вечером, бабуля на выходные уехала к своей подруге, и в субботу я сообщил обо всём этом Толяну - причём сообщил я об этом как бы между прочим, стараясь ничем не выдать своего волнения...
- Андрюха сказал, что дома на выходные он остался один, и - обострённым до предела чувством я понял, что значило это внешне невинное сообщение вместе с приглашением зайти к нему забрать диск, который я накануне принёс ему в институт; здесь нужно сказать, что за два прошедших месяца мы ухитрились ни разу не побывать друг у друга в гостях: я не был у него, а он, хотя и бывал неоднократно в общежитии, но ни разу не заходил к комнату ко мне ... и вот впервые за два месяца он звал меня к себе, и взгляд твоих карих глаз был полон тайного, мне одному понятного значения, как ни старался он это скрыть под маской беспечности. "Когда?" - с трудом подавив радость, спросил я. "Ну, вечером... - он пожал плечами, и по его глазам я понял, что радость моя от него не укрылась. - Ты делаешь вечером что?" "Сегодня? - я сделал вид, что задумался. - Сегодня.... вроде дел никаких нет. Сегодня я смогу... часов в семь... да?" "Да", - кивнул Андрей, изо всех сил стараясь выглядеть деловито... Я пришел ровно в семь.
- За время, прошедшее после той субботы, когда неведомо откуда взявшаяся страсть переплела наши руки и ноги, заставила нас взасос целовать друг друга, ласкать один одного и в сладострастных судорогах истекать семенем, мы оба - и Толик, и я - о многом передумали и, как я понял уже позже, во многом сумели самостоятельно разобраться, и не просто разобраться, а сумели, преодолевая ложь и убогость публично декларируемых представлений об однополых отношениях, продраться сквозь нагромождение этой лжи к пониманию, что есть нечто более важное и существенное, чем обыденные представления окружающего нас социума, - и вот мы снова были вдвоём - одни в квартире...
- За окном уже было темно и, монотонно барабаня по стеклу, накрапывал мелкий холодный дождь, а в комнате Андрея горела настольная лампа, он был в домашних потёртых джинсах, и эти джинсы, скульптурно обтягивающие его аккуратно - в меру - оттопыренный красивый зад, делали его еще более стройным и оттого ещё более желанным - невыносимо, до умопомрачения желанным, - я, едва войдя в квартиру, сразу почувствовал, как мою душу захлестнула горячая нежность, а тело мгновенно наполнилось сладчайшей истомой, и от этой нежности и истомы в тот же миг сладко-сладко забилось сердце... я хотел его - хотел! хотел! - и это желание близости, горячее и хмельное, уже было вполне осознаваемое, конкретное и внятное, но - боже! - как же трудно было переступить через ту невидимую и вместе с тем вполне реальную преграду, что именуется на языке окружающего нас социума "здравым смыслом", и мы... мы говорили о чем-то ненужном и несущественном - ложные, лукаво извращенные представления об однополой любви мешали нам сделать последний шаг на пути друг к другу...
- Мы были одни в квартире, и хотя каждый из нас был внутренне готов сделать этот самый шаг, но в ту субботу между нами так ничего и не случилось, ничего не произошло: за два часа пустого, никчемного разговора никто - ни Толик, ни я - не решился первым протянуть руку, и хотя мы оба уже со всей отчетливостью сознавали, чего мы хотим, но - сильнее естественного желания вновь вкусить, ощутить, почувствовать сладкий озноб единения душ и тел оказалось в ту субботу глупое, но уже успевшее сорняком прорасти в сознании представление о таком единении как о чем-то неестественном и извращенном...
- Мы оба хотели этого, оба страстно желали - и оба ждали, что инициативу проявит другой, - можно ли придумать что-либо более извращенное и неестественное, чем это наше двухчасовое томление! Ах, как было всё внешне благопристойно! Как всё было благоразумно! Андрей не предложил мне остаться у него на ночь - и я, вернувшись в общежитие, тут же закрылся в кабинке туалета и, приспустив вместе с брюками трусы, дал волю своей "извращенной" фантазии...
- Мне казалось, что если я предложу Толику оставаться, то тем самым я дам ему понять, что я - именно я! - хочу повторения, и такой расклад меня почему-то испугал... наверное, в этом была ещё незрелость души - нежелание или страх брать на себя ответственность и за свои слова, и за поступки, и за желания, - уже когда Толик ушел, я со всей отчетливостью понял, что сама логика ситуации требовала инициативы именно от меня: Толик был
