её в воде, опять перекинул через плечо голой попкой кверху, отпустил по попке легкий шлепок и понёс к палатке. Она дрыгала ногами, лупила его по спине и неистово орала.
VII
Вечер и ночь прошли бурно. Одеться Эльке Котька не дал, уложив её на расстеленные уже мамкой Верой спальники, он принялся щекотать её бока и подмышки. Элька дрыгала ногами, выставляя на обозрение всё весь свой интим, и заходилась в истерическом хохоте. Мамка Вера тоже разошлась, стянула с Котьки плавки, разделась сама и принялась рукой обхаживать его аппарат. Потом придавила Эльку к земле, перехватила руками её груди и стала по очереди целовать и посасывать соски. Элька подтянула ноги к груди, и богатство её предстало перед Котькой в таком раскрытом виде, что он замер и онемел.
– Ну что окаменел! – возмутилась мамка Вера, – Забыл, как в сализки играют?! Давай!
Котька не дал Эльке выпрямить ноги, а начал целовать её, сначала круглые её коленки, потом вниз, к ступням, тугие икры, голени, пальчики, каждый отдельно. Когда он провёл языком по ступням ног, по подошвам, она снова задёргалась: – Щекотно!
Тогда Котька оставил ступни в покое и двинулся к животу. Мамка Вера на секунду-другую отрывалась от Элькиной груди, смотрела, как он это делает, и снова присасывалась к ней, что твой младенец. Элька откровенно затащилась. Пройдя через самый пик утром, теперь она не торопилась и жадно впитывала то новое, для неё необычное, что давали её Котька и мамка Вера. И когда он подобрался к её лону, она уже была готова встретить его язычок и держалась ещё минут пять, пока он не переменил тактику и не стал целовать и посасывать её клитор.
Снова бурно кончив, она на этот раз не отключилась, и пока Котька доводил до экстаза мамку Веру, так же, как и та до этого, начала целовать её груди, губы, зарывалась лицом в её волосы и снова целовала и ласкала её. Мамка Вера держалась минут десять, потом не выдержала и снова обдала Котьку гигантом-фонтаном своей жидкости.
Потом Котька с Элькой лежали по бокам от мамки Веры и, как сосунки-близняшки, присосались к её груди, а она ласково гладила их волосы и потихоньку заводилась снова. Котька прижимался к её боку и терся перестоявшим аппаратом своим о её полное, рыхловатое уже бедро – он-то всё ещё не кончил! А Элька, перекинув через неё одну ногу, тёрлась о другое бедро своей щелкой, стараясь снова завестись.
Наконец, Котька не выдержал, как и давеча, поставил мамку Веру на четвереньки, пристроился сзади и сходу вошёл в неё на всю глубину. Элька расположилась рядом и расширенными, как у наркоманки, глазами возбуждённо и похотливо наблюдала, как прямо перед её носом его надраенный, лоснящийся поршень неистово работает в мамки Верином лоне.
Заведённый ещё с утра, перевозбуждённый до предела, он кончал бесконечно долго, с каждым толчком посылая мамке Вере новые и новые порции своей детородной жидкости. И даже когда уже вынул его из лона, и восхищённая Элька нежно погладила его ладошкой, заворожено глядя на ставшую огромной, потемневшую малиновую головку, он в последний раз дёрнулся и выплеснул на мамки Верину спину тугую, остро пахнущую мускусом, белую струю.
И тогда Элька трясущимися руками повернула его аппарат к себе и, не удержавшись, поцеловала в самый кончик.
А потом они лежали, переплетённые в тугой клубок тел, рук и ног, и мамка Вера всё никак не могла успокоиться, и дразнила Котьку сама, и заставляла дразнить его Эльку, и снова и снова заставляла входить в неё в самых разных положениях. А он уже не мог довести дело до собственного конца, но, возбуждённый её неистовством, её какой-то прямо-таки патологической жаждой обладания, возбуждался и подчинялся ей, и заставлял её кончать и кончать.
Наконец, уже ближе к утру она успокоилась, легла со своего краю, и лежала, крепко прижавшись к Котьке, обнимала его и всё сильнее и сильнее прижимала к себе, как будто боялась хоть на секунду отпустить его, и тем самым, потерять навсегда.
VIII
Элька снова шла впереди. После ночных и утренних игр все они были измочалены, и только долгое купание в ледяной воде хоть как-то привело их в чувство, а очень плотный обед помог восстановить силы для обратной дороги.
Котька шёл следом и любовался ею. Элька вышагивала размеренно и сосредоточено, как могут ходить только бывалые туристы, прошагавшие за жизнь не одну сотню километров. Он начал любоваться ею ещё там, в их временном лагере, когда перед отъездом домой она основательно собирала свой рюкзак, находя для каждой вещи только ей отведённое, положенное ей место. Котька свои шмотки покидал в рюкзак навалом, только спальник засунул к спине, чтобы казанок с чайником да палатка не натёрли спину во время похода. Так же, как он, собирала рюкзак и мамка Вера.
Глядя, как Элька управляется со своим барахлом, Котька даже спросил:
– Где это ты так туристским премудростям обучилась?
– У меня же папа – топограф, – просто объяснила она, – я же с ним сколько моталась!
– Так и у меня папа с мамой – геологи! – удивился Котька. – Только я то особо ничему не научился!
Элька тогда только усмехнулась.
А сейчас она шла впереди, шла сосредоточенно и молча, что было на неё так не похоже. И совсем нетрудно было догадаться, что за мысли роятся в её рыжекудрой головке.
Не доходя с полкилометра до шоссейной трассы, где ходил автобус до города, она вдруг остановилась и сбросила рюкзак.
– Привал! – заявила она.
Котька хотел, было, возмутиться, идти то осталось – всего ничего, но Элька быстро поднялась по невысокому крутому обрывчику и скрылась в кустах.
– Ну что ты разнервничался?! – бросила мамка Вера, тоже стаскивая с себя рюкзак, – Описалась девочка, непонятно, что ли? Так. Мальчики – вниз, девочки – наверх, – скомандовала она и полезла вслед за Элькой.
Через пару минут она вернулась. Элька всё не появлялась.
– Элька, ты там не совсем истекла? – крикнул Котька ещё минуты через три.
– Иди сюда! – раздался её голос откуда-то сверху.
– Ну что там ещё, – недовольно буркнул Котька, – ногу она, что ли, подвернула?
– Иди посмотри, – заволновалась мамка Вера, – я тут посижу, покараулю. Котька поднялся на голос и, увидев Эльку, застыл, поражённый.
Элька лежала на полянке под орешиной прямо на траве, широко раскинув ноги. Трико и трусики её валялись рядом.
– Сумасшедшая! – Котька остановился и покачал головой, – неужели тебе мало?
– Мы не сделали самого главного! – Элька смотрела прямо ему в глаза. – Самого главного, понимаешь?! Иди ко мне.
Котька вздрогнул. Он понял.
– Может не надо, Эля? – жалобно спросил он.
– Иди ко мне! – твёрдо повторила она. – Я так хочу.
Котька на деревянных ногах подошёл к ней, опустился на колени и провёл руками по её ногам, от живота вниз. Она замотала головой:
– Не надо. Давай сразу.
Тогда он приспустил трико и трусы, обнажив свой оживший вдруг аппарат, лёг на неё сверху, не очень опираясь об неё, и осторожно направил аппарат в неё. Элька напряжённо ждала. Боясь причинить ей боль, он осторожничал, вводил его только чуть-чуть, только на глубину головки, но она вдруг сама положила руки на его ягодицы, дёрнула его на себя и резко подалась вверх и назад. И тут же вскрикнула и забилась – видно, ей было очень больно. Он сделал несколько движений вперёд-назад, потом пожалел её и хотел всё прекратить, но она не позволила. Продолжая держать его за ягодицы, она сдавленно сказала: – Не надо, Костик. Давай до конца.
– А ты не понесёшь? – спросил он на всякий случай.
– Что? – не поняла она.
– Ну, ребёночка у нас не появится?
Она усмехнулась: – Нет, не бойся. Сегодня можно. Без последствий.
Трудиться ему пришлось долго. Он не старался раскачать её, завести, чтобы она тоже кончила. Понимал, что при первой боли это бесполезно. Просто за прошедшие две ночи и два дня аппарат его основательно перетрудился и он не мог завершить всё быстро. Кроме того, ему было очень жалко Эльку.
Он пыхтел минут пятнадцать, а она не шевелилась и смотрела в сторону, но руки её продолжали держать его попу и, кажется, даже старались помочь ему.
Наконец, он кончил, полежал на ней ещё немного и сел, совершенно опустошённый и обессилевший. И тогда откуда-то из глубины её вырвался отчаянный в безнадёжности своей, сжавший вдруг Котькино сердце, глухой стон.
Элька лежала, уставившись в небо остекленевшими глазами и стон её был довольно громким, кроме того, времени тоже прошло немало, поэтому мамка Вера бросила на тропе рюкзаки и поднялась к ним. Увидев окровавленную Элькину промежность, она ахнула и села.– Да, дети мои, – только и нашлась, что сказать, она, – кажется мы немного переотдыхались.
И тогда Элька села, уткнулась в Котькино плечо и зарыдала в голос, совсем по-детски, навзрыд.
IX
Все четыре часа, пока они ехали домой, Элька сидела очень тихо. Она смотрела в окно на мелькающие деревья, на уплывающие назад и ставшие далёкими горы и изредка бросала на Котьку полные недоумения взгляды, вздрагивала и вздыхала.
Как же могло случиться такое? – спрашивали эти взгляды. Что произошло? Что такое на них нашло? Как она, всегда такая рассудительная, такая ответственная, перед собой в основном, могла позволить этому случиться? Что за наваждение такое на неё нашло. Как Котька, всегда такой друг, такой надёжный, мог настолько расслабиться и увлечься, что тоже поддался на это наваждение? Или это мамка Вера околдовала их своей необузданностью, совершенно непереборимой жаждой своей? Или срок её подошёл к исполнению желаний тайных, глубоко внутри спрятанных помыслов её, что она поддалась нашедшему на неё затмению? Да как такое вообще могло случиться?
Котька тоже переживал. Он не винил себя, в конце концов, он сделал только то, что она хотела. Ещё неизвестно, как бы она стала к нему относиться, развернись он там, под орешиной и уйди. Но ему, может быть, первый раз в жизни было совестно за то, что он так поступил с подругой. Наверное, всё-таки, надо было успокоить, отговорить её.
Даже когда они на автостанции прощались с мамкой Верой – дальше ей надо было ехать в одну сторону, а им – в другую – даже когда они прощались с мамкой Верой, она стояла немного в стороне и молчала. Мамка Вера смотрела на неё очень внимательно и слегка растерянно и говорила Котьке, казалось, уговаривая его, но в основном её и немного – себя:
– Вот и всё, мальчик мой. Всё было просто чудно, просто замечательно! Только дальше ничего не будет, ладно? И ты всё забудешь, ладно? Я знаю, ты никогда ни с кем не треплешься о своих подвигах. Я от тебя никогда ничего такого не слыхала. От девчат твоих про тебя – да, а от тебя – никогда. Ну, девки – трепло! А ты ведь всё забудешь, правда?
Котька улыбался, держа её за руки, потом поцеловал на прощанье и успокоил: – Не бойся, всё будет – тип-топ! Я никогда ничего не забываю, и этого не забуду. Мне было слишком хорошо с вами, чтобы забыть. Но всё будет тип-топ.
Уже возле своего дома, когда в подступившей темноте мало что было видно, Элька остановилась.
– Слушай, Костик! А если бы мы вдвоём поехали, это случилось бы? – спросила она.
Котька помолчал немного, потом откровенно сказал:
– Наверное, нет. Мне бы просто не пришло в голову, что такое может быть! Ты же никогда никаких поводов не давала.
Тогда она взяла Котьку за руки и как-то очень тоскливо, с внутренней горечью проговорила:
– У нас ведь больше никогда ничего такого не будет, Костя. Я знаю, ты очень любишь другую девушку, свою бывшую одноклассницу, Лору, кажется, правда? Я читала твой дневник. А мне ты – просто друг, да? И всегда будешь хорошим другом, правда? А всё, что случилось – пусть это будет наша маленькая тайна. Ладно?
Котька промолчал – в голове у него была такая страшная каша, что ничего толкового он не сказал бы. Она постояла немного, не отпуская его рук, потом поднялась на цыпочки и легко, даже не поцеловала, а просто коснулась его губ.
