Котьки по дому, на скамейке перед подъездом, когда подъехал ″Газон″, гружённый мебелью и прочим домашним скарбом, и из кабины выскочила оджинсенная всклоченная рыжая девица. Джинсы тогда только начали появляться по Союзу, и были первейшим знаком, что родители девицы поработали за границей.
– Ме-еха-а-а! – восхищённо выдал Колян, поцокал языком и закачал головой из стороны в сторону.
– Ай да меха! – подхватил Боб и присвистнул.
– Ладно, вы, кобели, – сказал Котька, – Не видите, девонька растерялась и не знает, что с этим гардеробчиком делать!
Котька встал, галантно поклонился и представился: – Коля-примус. А эти, – он махнул рукой в сторону ребят, – Жбых и Чпых. Прошу любить и жаловать.
Ребята возмущённо зароптали.
– Ах, извиняюся, – ничуть не смутившись, поправился Котька, – Чпых и Жбых. С малой Арнаутской улицы. – Он подумал и добавил: – Где вся контрабанда делается.
Девица не растерялась, сделала книксен, далеко назад и в сторону отставив ногу, в джинсах это выглядело очень уморительно, и представилась:
– Эллочка.
– Людоедка! – тут же выдал Боб, сделав круглые глаза.
– Вообще-то, я знаю немного больше тридцати слов, – не полезла за словом в карман Эллочка, – можно, просто Элька. Я так больше привыкла.
Контакт был установлен. Элька понравилась.
Подошёл водитель и, увидев ребят, выпалил: – Ну вот! А Петровна ахала, кто машину разгружать будет?! А тут такие амбалы готовые!
Когда часа через два на новеньком четыреста третьем ″Москвиче″ подъехали Элькины родители, ″Газон″ был разгружен и большая часть мебели занесена в квартиру.
Собственно говоря, тогда на этом их контакты и закончились: Котька с Бобом после школы поступали в институт, им было не до девиц, а перешедшего в десятый Коляна родители отправили до конца лета на деревню к родственникам. Эльку, тогда ещё десятиклассницу, наверное, тоже. По крайней мере, видно её во дворе не было.
С мамкой Верой Котька сдружился почти сразу, как устроился на работу. Как самый молодой на то время в отделе, он естественным образом был запряжён в общественную работу, которая заключалась, в основном, в организации застолий и в выпуске праздничных стенгазет.
Мамка Вера, тогда ещё просто Вера Алексеевна, или для тех, кто постарше, Верочка, Верунчик, мамкой Верой она стала, когда устроилась на работу Элька, была основным мотором в этой организации. Котька неплохо рисовал и сочинял стишки, Верочка подбрасывала ему темы, и у них вдвоём всё очень неплохо получалось. По крайней мере, сотрудники очень хвалили.
Когда через год устроилась на работу Элька, она почти сразу присоединилась к ним, с Котькой очень подружилась, правда, дальше дружбы их отношения никогда не шли. Даже когда Котька после какого-нибудь уж очень развесёлого застолья доставлял её, крепко подвыпившую, домой, он даже не предпринимал никаких попыток перевести их отношения на другой, более близкий уровень. Да и она блюла себя, не только Котьке, а и никому другому ничего лишнего не позволяла.
И вот сейчас они были здесь втроём, и как-то совсем неожиданно всё повернулось так, как Котька даже представить себе не мог. Ни о чём таком он, готовясь к этой поездке, даже не думал.
Наверное, Элька об этом тоже не думала. А вот мамка Вера…
Она уже года три жила без мужа, в одиночку растила малолетнего сына, с мужиками имела дело от случая к случаю, и уж такой случай, когда ночью, прямо у неё под боком оказался Котька, пусть и мальчишка ещё, в общем-то, но какое это имело значение, дело своё он знал и всё, что ей нужно было, у него имелось, нет, такой случай она упустить, понятно, не могла. В конце концов, он был всего на неполных восемь лет младше её.
Наверное, из-за этого всё так легко и быстро сладилось.
Котька не был мальчиком уже без малого четыре года, девиц имел не одну, и старше, и младше себя, но никогда еще не получалось у него так просто, и никогда не было так легко на душе.
Он пододвинулся поближе к Эльке и нежно погладил её голую попочку. Она открыла глаза, бросила быстрый взгляд на себя, на мамку Веру и на Котьку и снова порозовела.
″Господи, сейчас-то уже чего, – подумал Котька, – это после всего-то!″
Элька протянула руку, взяла Котьку за шею, притянула к себе и поцеловала в губы.
VI
На обед Котька приготовил свой фантастический ля-борщ б/м – без мяса, зато с колбасой и тушёнкой. Рецепт этого борща, а, вернее, отсутствие какого-либо рецепта, было известно только ему одному. В казанок без особого разбора и порядка сыпалось и закладывалось всё, что находилось съестного под руками. Блюдо получалось каждый раз разное, но было очень вкусно. Особенно после часового купания в ледяной воде и размаривающего загорания на совершенно ультрафиолетовом горном солнце ля-борщ пошёл на ура.
Мамка Вера особо не стеснялась, за импровизированным столом возлежала полуголая, развесив купальник сушиться на кустах и обмотавшись полотенцем, которое больше открывало, чем прятало.
Котька был в своих неизменных плавках, они сохли моментально и менять их на трусы не было нужды. Правда, аппарат его они не очень-то скрывали. Женщины-то успели кончить с утра, а он, как был заведённый, так и остался. Тем более, он бросал быстрые, как молнии, взгляды на мамки Верино полотенце, под которым нет-нет, да и мелькали, когда она ворочалась и привставала за очередным продуктом, кучерявые волосики на интимном месте. И хотя он тут же отводил глаза, она успевала перехватить эти взгляды, понимающе улыбалась и, вроде бы, всё прятала, но полотенце – есть полотенце. Да хоть бы и юбку она нацепила бы, трусов-то на ней всё равно не было!
Элька, всё-таки, переоделась, правда, осталась в белых трусиках в крупный голубой горошек и таком же лифчике, но это выглядело почти прилично.
После обеда, пока Котька, взяв на себя дежурство по кухне, убирал с подстилки грязную посуду, мамка Вера томно развалилась на валиках из спальников. Она, как, впрочем, и Котька, не прочь была продолжить начатое утром, но тут возмутилась Элька.
– Вы что, сговорились, что ли? – возмущённо орала она. – Только трахаться сюда приехали, да? В сализки они, видите ли, не играли раньше!
– Тебе не понравилось, что ли? – лениво перебранивалась с ней мамка Вера, – Чем ты ещё недовольная.
Но Эльку уже снова понесло и остановить её было не так просто.
– Котька! – орала она, – Где ты там застрял с посудой?! Кто обещал на яблоки повести? Давай, кончай!
– Да я бы с удовольствием! Сама же не даёшь, – смеялся Котька, появляясь с грудой мытой посуды на руках, – на яблоки какие-то тащишь.
– Ты у меня покончаешь! – снова орала она, – Оборву все причиндалы к едреней Фене, обкончаешься!
– Да ты фашистка, подруга! – ехидничала мамка Вера, – на кой он нам чёрт без причиндалов-то!
Но Элька не успокаивалась, одела трико и кеды с носками, нацепила рубашку, заставила одеться Котьку и они полезли наверх, на хребет, где разбросались по склонам яблоневые сады. Мамка Вера с ними не пошла, осталась, как она выразилась, налёживать жирок.
Возвратились Котька с Элькой часа через четыре, затаренные яблоками по самые уши, объевшиеся до оскомины, когда солнце уже завалилось за хребет и день стремительно катился к вечеру.
Они полезли в воду, пока солнце не зашло и не стало прохладно, причём Элька не захотела мочить шмотки и, заставив Котьку отвернуться, опять купалась голой. Он не выдержал, не стал дожидаться, пока она вылезет, полез купаться вместе с ней и стал гоняться за ней, она неистово визжала и требовала, чтобы мамка Вера подвесила его за одно место. Та в воду не полезла и просто веселилась, наблюдая за ними с берега.
Когда подошёл срок вылезать, Элька напрочь отказалась голой покрасоваться на берегу перед Котькой. Он удивился: ведь только что бесилась вместе с ним, глубина-то была – чуть выше середины бедра, нахватался и насмотрелся он вдоволь. Да и сейчас она стояла в речке и вода прикрывала только её ноги, да и то не полностью, чего же дальше стесняться? Какая разница, на берегу она красуется, или в воде? Однако, Элька была непреклонна.
– Дурак! – заявила она безапелляционно, – В речке мы играли, там всё можно, а на берегу – какие же тут уже игрушки.
Мамка Вера потешалась над её какими-то совсем уж детскими доводами, а Котька просто перехватил
