Котька с Элькой навострили уши – их сотрудница Райка, мамки Веры ровесница, тоже разведённая, только пока бездетная, бывало, рассказывала такое, что и вообразить трудно.
– Трахалась она со своим последним хахалем, – продолжала мамка Вера, поглаживая Котькину волосатую грудь, – так тот её своим языком оттрахал! Представляете?! Языком! Говорит, она раз десять кончила, а тот всё уняться не мог!
– Слушайте, здорово как, – воскликнула она, немного помолчав, – и кайф, и бояться не надо, что детки пойдут! Чудно!
Она снова замолчала и вдруг обратила внимание, что Котькино трико подозрительно вздыбилось. Да и Элька тоже заёрзала и засучила ногами – там, между ними у неё снова стало горячо и влажно.
– Слушай, Кот, а ты так можешь, языкам, а? – мамка Вера подёргала Котьку за волосы на груди и переложила руку на его аппарат. Элька беспокойно заёрзала. Котька обнял её, слегка прижал к себе и погладил по волосам.
″Начинается″ – подумала она и снова, как давеча, задрожала.
Котька поцеловал её за ушком и, бесстыдно глядя на мамки Верину промежность под плавками, сказал:
– Могу. Я всё могу. И языком, и поцеловать везде. Приходилось. В детстве в сализки играли.
– Во что? – не поняла мамка Вера.
– В сализки.
– Это как?
– Ну, это, когда он ей лижет, а она у него сосёт.
– Ага, – поняла, наконец, мамка Вера, – Французский лямур, называется. Элька, а ты тоже так в детстве развлекалась? Какие продвинутые детки пошли! Мы вот про такие игры знать не знали!
Элька молчала, как и вчера уткнувшись в Котькино плечо.
– Так, – сказала мамка Вера повелительно, – сализки, это класс! Будем впадать в детство! Элька, ты готова впадать в детство?
Элька боялась пошевелиться.
– Ну-ка! – мамка Вера бесцеремонно согнала их с подстилки и снова расстелила все три спальника, один на другой, – будем впадать в детство. Будем играть в сализки. Я в детстве никогда не играла в сализки. Надо навёрстывать.
Она бросила в изголовье рюкзак, улеглась на спину, крестом раскинув руки в стороны, и поманила их к себе. Котька посмотрел на Эльку. Та переминалась с ноги на ногу. Она так ждала этого, но сейчас испугалась. Ведь день же на дворе, чтобы поцеловать там, надо раздеться, Котька же всё увидит! Может, подождать ночи? Она отрицательно замотала головой, но Котька обнял её, поцеловал в губы – первый раз в губы – и положил рядом с мамкой Верой. Она подчинилась, как сомнамбула – она уже мало что соображала.
– Мам Вер, – сказал Котька, – ты потерпи немного. Элька всё утро об этом мечтала! Пусть она первой будет, ладно?
Элька взглянула на него мутными невидящими глазами и ничего не сказала. Мамка Вера повернулась на бок и приготовилась участвовать.
Котька встал на коленки между раздвинутыми ногами Эльки. Он священнодействовал.
Вот она, Элька, казалось, такая зашоренная, такая неприступная, была перед ним, готовая открыться ему полностью, показать всё, дать погладить, поцеловать, да не в темноте, как это было вчера, а днём, да ещё и при мамке Вере, которая жадно уставилась на них – да разве ещё позавчера Котька мог хотя бы мечтать об этом?!
Он положил Элькины ноги себе на плечи, погладил их поверх трико, потом подцепил трико вместе с трусиками и медленно, очень медленно стянул их. Элька напряжённо и внимательно смотрела ему прямо в глаза. Он освобождал каждую ногу отдельно, слегка согнув их в коленках, при этом хозяйство её было перед ним, как на выставке. Рыжеватые кудряшки почти ничего не скрывали. Аккуратные пухленькие губки обрамляли розовую щёлочку, живот рельефно и волнообразно переходил в ноги. Виталька склонился над ней, широко развёл и положил на ложе её ноги и поцеловал в середину живота немного ниже пупка. Элька шумно вздохнула и закрыла глаза. Непрестанно целуя и щекоча её языком, он спустился вниз по животу до великолепной ямочки между животом и ногой и поцеловал там взасос. Элька задёргалась и напряглась. Не давая ей расслабиться, Котька медленно перебрался с одной стороны щели на другую, от одной ямочки к другой такой же, задержавшись на щели и буквально на мгновение погрузив в неё язычок. Вторую ямочку он поцеловал так же взасос, оставив там малиновый след, и отправился обратно. Когда он снова добрался до щели и погрузил язычок прямо в дырочку, Элька всхлипнула, снова шумно вздохнула, прижала руками его голову к себе и почти выдохнула: – Ещё… Там… Ещё… Пожалуйста…
Котька на секунду оторвался от неё, развёл пальчиками губки, приоткрыл дырочку и увидел там нетронутою плёночку. Тогда он снова погрузил язык в дырочку как можно глубже, и начал лизать эту плёночку. Элька забилась, как припадочная, крепко зажала Котькину голову ногами, несколько раз волнами подалась вперёд, надеваясь на его язычок, и вырубилась, совершенно обессиленная. Кажется, на этот раз она вообще потеряла сознание.
Котька отпрянул от неё, вытер ладонью мокрые от Эльки губы и посмотрел на мамку Веру. Та сидела абсолютно голой и дикими, совершенно безумными глазами смотрела на только что кончившую Эльку. Потом плотоядно облизнулась и потянулась к Котьке.
– Теперь меня, – прохрипела она почти нечленораздельно.
″Ну, завелась! – подумал Котька. – Даже раздеться успела!″
Вслух он ничего не сказал, просто положил мамку Веру рядом с выключенной Элькой и лег рядом сам. Начал с груди, поцеловал вокруг сосков, потом сами соски, по очереди, сначала быстро, мимолётом, потом основательно, подолгу каждый. Губ её он пока не трогал. Мамка Вера лежала неподвижно, не отвечала: ночью она получила свою порцию удовольствия и теперь ждала совсем другого. Котька, однако, не торопился – хотел завести её до потери контроля над собой. Опыт у него в этом деле уже был, и, несмотря на довольно юный возраст, немалый! Он уже неплохо знал, как доставить женщине настоящую радость в близости. Тем более, что и сам уже основательно завёлся. Слишком уж ярко отозвалась на его действо Элька, чтобы он мог оставаться спокойным.
Обласкав её груди, надо сказать, роскошные груди, налитые, полные, как и вся она, Котька спустился ниже к животу, погладил и поцеловал подушечку над пупком, мягонькую, только начинающую накапливать жирок, и потому податливую и нежную под его губами. Потом поцеловал и сам пупок, пощекотал его языком, свернув язык в трубочку.
Мамка Вера лежала, распластанная и почти не реагировала на его изыски, только один раз засунула руку ему в трико и погладила совершенно одеревеневший его аппарат. Он осторожно убрал её руку – это ему мешало, отвлекало. Она поняла и больше не пыталась дразнить его.
По мере того, как его губы передвигались ниже и ниже, мамка Вера напрягалась, её ноги начинали каменеть и вздрагивать, а когда он, не коснувшись щели, опустился ниже по бедру, как-то вдруг обмякла и расслабилась. И тогда он резко раскрыл её щель пальцами и впился губами в мраморно-розовую шишечку вверху щели. Мамка Вера выгнулась, чуть не встав на мостик, и обдала его из щели каким-то невероятно огромным водопадом. Он спустился ниже и, так же, как с Элькой, погрузил язык в дырочку. Она схватила его за голову и попыталась оторвать от себя.
– Погоди, не так быстро! – взмолилась она, но Котька не отреагировал. Он продолжал взасос целовать её ляжки, прямо там, где заканчивались волосы у щели и начинались голые ноги. Потом на секунду оторвался, поднял голову и, как мог ещё, спокойно, взметнув вверх брови, сказал:
– Раз десять!..
Мамка Вера ахнула и обмякла.
V
Боже мой, какие же они были разные! Почти миниатюрная, пухленькая, гладенькая, с детским ещё, свеженьким личиком, по-спортивному, без единой лишней жиринки, подтянутая, поджарая, никем ещё не тронутая, ничего толком в любовных играх не знающая и не умеющая, красивая, как ангел, только не по-ангельски рыжая и загорелая Элька. И пышная, начинающая полнеть, не спортивная, но ладно скроенная, невысокая, на пол головы ниже Котьки, шатенистая, розовотелая, грудастая и попастая, заводная и, несмотря на свой не слишком уж зрелый возраст, прошедшая огонь и воду мамка Вера. Они лежали перед Котькой, вырубленные его ласками и он с теплотой, с какой-то особой нежностью смотрел на их голые, распластанные тела.
Эльку он приметил в первый же день, когда они, Элька с родителями, вселялись в их дом. Было воскресенье, они сидели с Бобом и Коляном, соседями
