так – она на животе, он на ней, не выходя из неё и держа руку на заветном местечке Эльки.
III
Утром он проснулся первым. Открыл глаза и увидел прямо перед собой голую задницу мамки Веры. Рядом разметалась полуголая Элька со спущенными трико и трусиками, расстегнутой рубашкой и обнажёнными грудками. Голая попка её, аккуратненькая, аппетитная и абсолютно несопоставимая с совершенно необъятной кормой мамки Веры, просто сверкала и лоснилась в первых лучах утреннего солнца. Хорошо поработавший ночью аппарат его снова вздрючился и был готов ринуться в бой.
Женщины, однако, ещё спали и потому он решил подождать. Будить их было жалко.
Котька, поёживаясь от утреннего холодка, натянул трико и ковбойку, накидал в очаг хворостовой мелочи, поставил греться чайник и вышел на берег. Вода была ледяная, умываться не хотелось, но он заставил себя плеснуть в лицо несколько жменей, наскоро вытерся углом ковбойки и оглянулся на поляну. Женщины спали. Тогда он приспустил трико и плавки и осмотрел своё хозяйство. Не сказать, чтобы аппарат его вчера перетрудился, вид у него был на редкость обычный, только весь он был покрыт высохшим белым налётом от вчерашних выделений. Котька поморщился, не привык он ещё к этому, не так часто ему приходилось иметь дело с женщинами. Он быстро разделся догола и, зажмурившись, отчаянно бросился в воду. Вода, обожгла, даже дыхание перехватило, только и хватило духу не заорать. Быстро всполоснув своё хозяйство, он бросился к рюкзаку, сразу достать полотенце ума не хватило. Пока он упоённо растирался, проснулась мамка Вера. Она критически посмотрела на себя, прикрылась спальником и увидела Котьку в одном полотенце.
– О! – воскликнула она ехидно, – Мужской сриптиз! Прямо с утра – и такой подарок!
Котька отбросил полотенце и быстро натянул плавки.
– Да ладно тебе, – усмехнулась мамка Вера, – чего уж теперь, после вчерашнего-то…
От её голоса и от Котькиных шараханий проснулась Элька. Увидела, в каком она виде, и вспыхнула до корней волос.
″На лобке…″ – вспомнил Котька и прыснул в кулак.
Элька вскочила, запуталась в трико и трусах, рухнула на импровизированное ложе, опять вскочила, опять запуталась, села на попу и попыталась прикрыться полами рубашки. Рубашка была короткая, и это у неё не очень получилось.
– Да отвернись же ты, наконец, – завопила она и кинула в Котьку полотенцем, попавшимся ей под руку, – стыдно же!
Котька подобрал полотенце и накрыл им голову. Элька шумно приводила себя в порядок.
– Смотри-ка, – сказала мамка Вера, – стыдливая какая, а?! Вчера так обкончалась вся до потери сознания, а сегодня ей стыдно!
Элька задохнулась от стыда и возмущения.
– Слушай, Кот! – мамка Вера смотрела прямо на Эльку, слегка склонив голову набок, – А пусть уж она обстыдится до конца, а?! Давай её разложим, снимем штаны, и ты вдоволь насмотришься и нащупаешся, а?! А я ей сиськи зацелую. Или вообще трахни её! Пусть она снова кончит!
– Эй, эй! – Элька отбежала в сторону и уставилась на мамку Веру опасливо, не понимая, то ли та шутит, то ли её сейчас действительно разложат, – Вы это прекратите! Есть ещё такая статья – развращение малолетних!
– А где свидетели? Малолетняя! И потом, тебя уже всю ночь развращали! – мамка Вера глянула на Эльку как-то оценивающе, – Наразвращалась, вон трико до сих пор не высохло!
– Где, где!? – Элька завертелась юлой, заглядывая себе и спереди, и сзади.
– Где, где, – передразнила её мамка Вера, – на п…де в Караганде! Ладно, живи пока! Там видно будет. Давай, вон, чай заваривай, закипел уже!
Элька поняла, что экзекуции не будет, и успокоилась. Она, как ни в чём не бывало, согнала с постели мамку Веру, скатала спальники в валики, разложила их по трём сторонам подстилки и принялась ковыряться в рюкзаках, доставая оттуда всё съестное.
– Чай им заваривай! – ворчала она притворно, нарезая аккуратными ломтиками хлеб, сыр и колбасу на бутерброды, – натрахались до одурения, девочку невинную извратили, а теперь им жрать подавай!
Мамка Вера отобрала у Котьки полотенце и обмотала им оголённый низ.
– Подмыться надо, – сказала она, – после вчерашнего. Котька, ты как?
Виталька крякнул – вот чёрт, она совсем бесстыдная, что ли?
– Я уже, – выдавил он.
– А, ну и ладно. Я сейчас, – она направилась к берегу.
Котька прилёг на край подстилки, опёрся на валик из спальника и стал наблюдать за Элькой, та работала очень рационально и с каким-то даже удовольствием.
Она нарвала ореховых листьев, как давеча, начала раскладывать бутерброды, и вдруг снова заорала на всё ущелье: – Масло где?! Вурдалаки сопливые, масло куда заныкали?! – видимо, потихоньку приходила в себя.
– Здесь масло, – отозвалась мамка Вера с берега, – сейчас принесу.
– Ага, – сказала Элька, выпрямилась над подстилкой, заменившей скатерть, и критически оглядела дело своих рук. Встретившись взглядом с наблюдавшим за ней Котькой, она всё-таки порозовела, ничего не сказала и легла напротив него.
Котька смотрел ей прямо в глаза.
– Тебе понравилось? – спросил он. Она не поняла.
– Ну, вчера ночью. Понравилось?
Она снова густо покраснела, ничего не сказала и только кивнула в знак согласия.
– А хочешь, ещё лучше будет?
Она вскинула на него глаза и тут же опустила их.
– Это как? – спросила она бесцветным голосом, глядя в подстилку, – Как с мамкой Верой, что ли?
Она снова подняла глаза и вдруг просто сказала: – Мне так нельзя, Костик. Я же девушка. Пока нельзя.
– Ну, не обязательно так, как с мамкой Верой. – Котька вспомнил, как в детстве они с девчонками играли в сосалки-лизалки, – Я просто тебя поцелую. Там.
Она вздрогнула и повела плечами, как от холода, видно живо представила, как это может быть. И вдруг она открыла рот и замерла так, глядя куда-то поверх Котькиной головы. Котька обернулся.
От берега, голая по пояс (снизу!), шла мамка Вера. Она не нашла нужным даже завернуться в полотенце. Её могучее, начинающее полнеть тело рубенсовской картиной розовело на фоне зелени берега.
Перехватив их обалделые взгляды, она усмехнулась.
– Мокрое оно, – сказала она, мотнув полотенцем (как будто это что-то объясняло!), – Мокрое, холодное! Б-р-р-р! Противно!
На ходу сорвав с куста высохшие за ночь плавки купальника, она прямо здесь же, никуда не отходя, надела их, обстоятельно расправив внизу и, как ни в чём не бывало, повалилась на подстилку рядом с Котькой. Масло она, конечно, не принесла. Котька лениво поднялся, сходил за маслом и снова расположился рядом с мамкой Верой.
IV
За завтраком он исподтишка наблюдал за ними обеими. Мамка Вера ухаживала за ним, действительно, как любящая мамаша, следила, чтобы его ореховая тарелочка не оставалась пустой, подавала самые, как ей казалось, лучшие куски. Элька суетилась, разбирала уже готовые бутерброды, намазывала их маслом, возвращала сыр и колбасу на место, разливала чай по кружкам, потом спохватилась, полезла в свой рюкзак, достала какой-то пакетик и высыпала содержимое в Котькину кружку.
– Вот ведьма! – воскликнула мамка Вера, – Кот, не пей! Она тебя отравить хочет! Дай сначала я попробую!
– Облезешь! – не дала ей кружку Элька, а быстро сунула её Котьке. От кружки шёл душистый аромат лесной земляники. Котька глянул на неё благодарно, и она снова порозовела. Потом он взял их кружки и разделил напиток на троих, по-братски.
Завтрак проходил тихо. Элька, в основном создающая шумный фон, на этот раз молчала, только изредка кидала на Котьку быстрые взгляды и при этом, вздрагивала, как давеча. Видно, Котькино предложение крепко запало ей в голову, и Котька прямо-таки видел, как она живо представляет себе это и как она хочет этого.
После завтрака мамка Вера заявила, что после сытного завтрака надо слегка вздремнуть, заставила Котьку лечь, улеглась между валиками головой ему на живот и закрыла глаза. Элька суетливо убирала последствия завтрака, буркнув что-то про нещадную эксплуатацию и недопустимость подневольного, и, тем паче, детского труда, но высказано это было негромко и как-то невыразительно. Чувствовалось, что она хочет и не знает, как перейти к выполнению Котькиного предложения.
Спасла положение мамка Вера.
– Дети мои, – сказала она и села, – что я сейчас вам расскажу!
Она подождала, пока Элька убрала последнюю посуду и, когда та расположилась рядом с Котькой, продолжила.
– Знаете, что мне Райка рассказала?!
