Вакула, он и самой ей нравится, но больше ей нравится его помучить, понаслаждаться своей властью над ним. Ну, потом, в конце книжки, конечно, она его тоже полюбит. Я думаю, тебе эта роль подойдет.
Женя весь загорелся: да, да, конечно подойдет! Он знал, что к концу учебного года будет поставлен еще один спектакль, и, конечно, надеялся, что опять получит женскую роль, и все думал: какую? Перебирал в мечтах разные женские роли, какие знал, но то, что предложила сейчас Елена Ивановна, было такой ролью, что лучше и не придумаешь. Попадание в самое яблочко. Именно о такой роли Женя и мечтал бы, если бы знал, что она существует. Ух, как он развернется в спектакле, ух, как будет кокетничать и показывать себя!
- Есть там еще роль Солохи, - продолжала Елена Ивановна, - Тут я пока еще не знаю, кому предложить. Очень интересная роль. Солоха – ведьма, и на метле летает, и черт к ней в гости ходит. А кроме того, она такая шустрая, в рот палец не клади! К ней местный дьячок похаживает, и сам голова, и кто только еще – и каждого она умеет приветить, так что липнут они к ней, как мухи на мед. Как ты думаешь, кому бы дать эту роль?
- Саше Якимову, - не задумываясь, выпалил Женя.
- Якимову? Это такой полненький? А, пожалуй, верно. Он сумеет?
Женя мысленно увидел друга. А вдруг не справится? Он такой тихоня, скромняга, а играть придется женщину бойкую, общительную. Почему-то вдруг вспомнились слова, сказанные Еленой Ивановной на первой репетиции: «Женя у тебя какая-то размазня, такая в крапиву с крыши не прыгнет»
- Сумеет! - уверенно сказал он.
- Думаешь? Ну ладно. Ты тогда с ним сам поговори. В субботу к часу приходите на репетицию.
Когда Елена Ивановна ушла, Саша подошел к Жене:
- Про че вы говорили?
- Новый спектакль будем ставить. Там, кстати, и для тебя есть роль…
НА ПОЛЬЗУ
Из чего только сделаны мальчики?
Из чего только сделаны мальчики?
Из улиток, ракушек
И зеленых лягушек.
Вот из этого сделаны мальчики!
Из чего только сделаны девочки?
Из чего только сделаны девочки?
Из конфет и пирожных
И сластей всевозможных.
Вот из этого сделаны девочки»
С.Я. Маршак
Все началось, когда я учился в пятом классе. Был я тогда довольно хулиганистым мальчишкой и классным шутом, любил «доводить» учителей, на уроке кривлялся, паршивец, отпускал шуточки – довольно глупые, но они, к моему удовольствию, вызывали в классе одобрительный хохот. Я не переживал, когда учительница за мои проказы выгоняла меня из класса, а если она требовала дневник, я неизменно говорил, что забыл его дома. Но эта хитрость была бесполезной – все учителя знали, что в десятом классе учится моя сестра Таня, и все свои жалобы они говорили ей, а уж она (у, ябеда!) передавала маме.
В добавок ко всему, был я, как тогда называли в мальчишеской среде, «духарной» или, выражаясь языком начала XIX века, бретер, то есть, проще говоря, задира, драчун, забияка. Сейчас сам удивляюсь: росточка я был небольшого, тоненький, хлипкий, а смело лез на парней старше, выше и здоровее меня. Никого не боялся – наоборот, меня боялись. Как я теперь понимаю, в основе такого поведения лежал «комплекс Наполеона» - форма самоутверждения, компенсация, месть за то, что они выше и сильнее меня. Мне даже ни разу не пришлось драться – перед моей наглостью пасовали: «Ай, Моська, знать она сильна!»
Старшую сестру я ненавидел. Ненавидел, во-первых, за то, что она была девчонка, то есть, существо по определению презренное, во-вторых, за то, что она постоянно меня «воспитывала», а в третьих, ябедничала маме о моих проделках. Во время маминого отсутствия она была мамиными глазами и ушами, и что бы я ни натворил дома или в школе, сразу становилось известным маме. В отместку я при всяком удобном случае старался ей напакостить. Когда учился в четвертом классе, после очередной Танькиной ябеды я, разозлившись, выкрал и спрятал ее девчачью общую тетрадь, куда она записывала модные песенки, стихи про любовь, украшала страницы собственными рисунками, картинками из журналов и фотографиями киноартистов. Она этой тетрадкой очень дорожила и не разрешала к ней даже прикасаться, что только еще больше подогревало мое любопытство. И вот я ее выкрал и спрятал, а потом клялся-божился, что в глаза не видел никакой тетради, ворчал: «Сама куда-то засунет, а я виноват!» Но по малости лет, конспиратор сопливый, спрятал плохо, и когда мама нашла Танькино сокровище в кухонном шкафу, у задней стенки, за кастрюлями, она за баловство и вранье постегала меня отцовским офицерским ремнем. Я плакал и обещал больше так не делать.
Однажды в школе (я тогда уже учился в пятом классе) стояли мы с приятелями в коридоре на большой перемене, когда мимо нас прошла Танька, рассекая пространство перед собой, словно корабль острым килем морские волны, своей довольно большой грудью. У мальчишек забурлили гормоны, они выпучили глаза и стали преувеличенно бурно высказывать свое изумление: «У - у – у! У твоей сестры «буфера»! «Вот это «бульвары»! Я, хотя презирал и ненавидел сестру, но в тайне гордился ею перед «пацанами», будто в том, что у Таньки «буфера», была моя личная заслуга. Так я во втором классе гордился перед дворовыми друзьями велосипедом, который мне подарил покойный отец и тем, что он был офицер и ходил в форме.
- А ты у нее трусы видел? – спросил рыжий Сашка Максимов.
- Конечно, видел, - ответил я как можно небрежнее, с тоном превосходства, - дескать, для меня это пустяки.
- А какие они? Расскажи, - прошамкал туповатый двоечник Колька (фамилию за давностью лет забыл – то ли Ефимов, то ли Ефремов).
- А чего рассказывать? Ну, трусы как трусы.
- А нам можешь показать? – робко спросил рыжий Сашка.
- Запросто.
На том и уговорились: завтра я принесу в школу Танькины трусы и покажу приятелям. И авторитет среди «пацанов», и ябеде-Таньке еще одна маленькая безнаказанная месть.
Тот зимний день начала декабря 1971 года, навсегда изменивший меня и мою жизнь, начался как обычно. Я встал утром, позавтракал и сел за письменный стол готовить уроки. Точнее, делать вид, что готовлю уроки, а на самом деле сидел перед раскрытым учебником истории и думал о чем угодно, только не об истории и опостылевшей школе. Этот спектакль я представлял для единственного зрителя – Таньки, которая, как и я, училась во вторую смену и следила, чтобы я перед школой не балбесничал, а усердно делал уроки, иначе она расскажет маме. Я давно уже по утрам ломал эту комедию – она избавляла меня от занудных нотаций сестры и обеспечивала мне алиби - в случае очередной двойки я мог сказать, что я учил, я все знал, просто учительница вредная, придирается
