ко мне. И сестра всегда могла маме подтвердить: да, он готовился, только он тупой и ничего не соображает.
Сама она была если и не круглой отличницей, то близко к этому, и мне постоянно ставили ее в пример и мама, и учителя. На оценку сестрой моих умственных способностей я не обижался, потому что тупым себя не считал и, хотя и огрызался: «Сама ты тупая!», в принципе, меня такое определение устраивало, поскольку давало мне право плохо учиться. Наивная мама верила и даже жалела меня: старшая дочь и красавица, и умница, а вот младшенькому бог не дал ни красоты, ни способностей.
Итак, я, как обычно, сидел за письменным столом в маленькой комнате нашей двухкомнатной «хрущовки», смотрел в книгу и видел фигу, а Танька, сделав уроки с вечера, хлопотала по хозяйству – прибиралась в комнате, в которой я сидел, потом в зале. Потом вернулась ко мне комнату (я в это время уткнулся в книгу и перевернул страницу, чтобы показать, как я усердно читаю) и стала укладывать в шкаф постиранное и выглаженное белье. Все это время я не мог осуществить свой коварный план, потому что Танька без конца входила в комнату и выходила. Наконец ушла на кухню и было слышно, как она гремит посудой. Я юркой мышкой шмыгнул к шкафу и, торопливо пошарив на полке с Танькиным бельем, схватил ее нежно-голубые шелковые трусики с белыми кружевами по низу, самые красивые, и засунул в свой школьный портфель. Затем вернулся за стол, перевернул страницу в книге и снова стал «усердно готовить уроки».
Все бы прошло благополучно, если бы злодейка-судьба не вставила в повозке моей жизни палку между спицами колеса: Таньке угораздило перед школой принять душ (в отличие от меня она была большая чистюля и часто мылась). Она подошла к шкафу, чтобы взять чистое белье – и сразу заметила неладное. Аккуратно уложенные ею трусики, лифчики, комбинашки явно носили следы грубого вторжения. Она подозрительно посмотрела на меня:
- Ты зачем в моих вещах рылся?
Уши у меня покраснели и стали теплыми.
- В каких вещах?
- Сам знаешь, в каких. А где мои голубые трусы? Они вот здесь лежали.
- Какие голубые трусы? – я чувствовал, что роль невинной овечки у меня не получается – выдают дрожащий голос и весь мой жалкий, загнанный вид.
- Шелковые. Ты взял? Говори. Кроме тебя некому. Опять за старое взялся? Вот я маме скажу – она тебе всыплет.
Танька стала шарить всюду – резко, зло, шумно. Вдруг она остановилась, задумалась, а затем решительно взяла мой портфель, щелкнула замком – и, как фокусник достает из шляпы за уши кролика, вытащила из портфеля, держа за кончик двумя пальцами, большим и указательным, нежно-голубую шелковую улику и торжественно поднесла к моему лицу. Врать, что это не я их положил в портфель, что мне их кто-то туда подсунул, было бесполезно и глупо, и я избрал другую тактику: «Ну да, взял. А что тут такого? Пошутить хотел. Нельзя, что ли?»
Сестра была в гневе – такой я ее еще никогда не видел.
- Ну, все, теперь тебе будет! Все маме расскажу.
Я не на шутку испугался. Папа меня никогда не драл, я и без того его боялся – только посмотрит строго, скажет сердито – у меня и душа съежится в комок. После его смерти я, по словам сестры, «совсем разболтался». Мама под горячую руку на меня кричала, но била только два раза: в первый раз отшлепала в конце второго класса, когда узнала, что я ездил с мальчишками купаться на пляж, и во второй раз – когда спрятал Танину заветную тетрадочку. То есть, экзекуции проводила по особым случаям. Сейчас был именно такой случай, тем более, что я слезно обещал так не делать. Напрасно я умолял сестру не говорить маме, обещал исправиться, во всем ее слушаться. Она была неумолима и не верила моим обещаниям. И не миновать бы мне отцовского кожаного ремня, если бы не вмешалось одно обстоятельство, повернувшее сюжет в другую сторону.
Дело в том, что Танька рассказала о нашем инциденте своей школьной подруге Ленке Чебураевой, а та ей объяснила, якобы зачем я хотел выкрасть ее трусики. Кого-то из ее родственников, мальчика, родители заставали в одежде сестры, и она решила, что и я из той же породы любителей переодеваться в женское. Таньке это показалось забавным, и она, придя вечером из школы, потребовала, чтобы я надел те самые злополучные трусики, пообещав взамен, что не скажет маме. Мне пришлось выбирать из двух зол, и я решил, что трусы будут меньшим злом. Красный от стыда, дрожа, как в ознобе, я разделся до гола и натянул их на себя и, несмотря на стыд и волнение, не мог не почувствовать приятную шелковистую ткань на своем теле. Трусики были мне велики, мои худенькие мальчишечьи попа и живот утонули в них, но, вдобавок к моему позору, мое мальчишеское «достоинство» вдруг увеличилось и стало прямым и твердым, как карандашик, и я почувствовал в нем приятное зудение.
- Ну, можно, что ли? – спросила Танька из соседней комнаты и, не дождавшись ответа, вошла и прыснула от смеха.
- А это что у тебя? – лукаво спросила она, показывая пальцем на «карандашик», предательски торчавший под шелковой тканью.
Я выполнил Танькино условие и попросил разрешения переодеться, но ей пришла в голову новая фантазия. Встав на стул, она достала со шкафа чемодан, в котором лежали ее одежки, из которых она выросла, раскрыла его и, порывшись, вынула свое подростковое летнее платье, красное, в белый горошек и приложила к моему телу. Посмотрела, слегка наклонив голову, и решительно сказала:
- Одевай!
Сестра поступила не честно, мы так не договаривались. Я стал артачиться, но, неожиданно для себя, согласился. Старательно изображая, как мне это противно, я натянул на себя платье, Танька завязала сзади поясок и повязала мою голову полупрозрачной летней шелковой косынкой.
- Ну, все, что ли, можно снимать? – буркнул я недовольно.
- Подожди, быстрый какой! Походи так немного.
Мне бы протестовать, спорить, но я опять почему-то согласился. Почему? Ведь не из страха же, что маме скажет.
Мамы в тот вечер не было дома. Три раза в неделю, по вторникам, четвергам и субботам, она, кроме дневных лекций в институте подрабатывали в вечерней школе (после смерти отца денег не хватало). Была как раз суббота, и я мог не опасаться, что она увидит меня в таком виде – хватит мне позора перед сестрой. Но опять вмешалось обстоятельство, изменившее сюжет – что-то в тот день в школе сорвалось, уроки отменились, мама вернулась раньше времени и, конечно, застукала меня. Она вошла в комнату неожиданно – вот так же неожиданно и ненужно в школе вызывают к доске как раз тогда, когда я ничего не знаю, потому что не готовил домашнее задание, уверенный, что на этот раз меня не спросят. Увидев меня, мама ахнула от неожиданности:
- Это что еще за маскарад?! Ты чего вырядился, бесстыдник? С ума, что ли сошел?
Если бы я что другое нашкодил, скажем, стекло разбил, двойку получил, на уроке хулиганил, я бы нашел что соврать, такие ситуации были привычны, но теперешнее мое положение было настолько неординарным, что я был просто в тупике. Не валить же все на Таньку, дескать, это она меня заставила.
- Ну-ка, немедленно переодевайся. Ишь чего выдумал! – закричала мама тоном, близким к истерике, так, что, образно говоря, грачи с перепугу, каркая, поднялись с веток деревьев и заметались по небу. Все, не миновать мне папиного офицерского ремня! Но тут вмешалась Танька: объяснила, что это мне в наказание – и, забывшись, рассказала, за что.
- Ты же обещала! – крикнул я, готовый разразиться слезами.
- Ой, - спохватилась сестра. Было видно, что она сожалеет, что проболталась. – Мам, ты уж не лупи его, пожалуйста.
По выражению маминого лица было видно, что гнев у нее прошел, грачи, перестав метаться и успокоившись, вернулись на свои ветки. Кажется, она уже находила ситуацию забавной. Посмотрев на меня весело и лукаво, вдруг сказала доброжелательным тоном:
- А знаешь, тебе идет этот наряд. Эх, надо бы, конечно, тебе хорошенько всыпать, да уж ладно. Мальчишке я бы всыпала, а девочек бить не положено. Вот и будешь ходить девочкой сегодняшний вечер и завтра весь день. Это и будет тебе вместо наказания.
- Ну, мам, - попробовал я жалобно протестовать, но она решительно сказала:
- Не «ну»! Хотел посмеяться над девочкой – вот т
