Надо же было, в самые теплые дни, беззаботного школьного лета, катаясь на велосипеде по свалке, упасть на груду битых стекол, и… как птичка пролететь через нее, руками кроша куски стекол на мелкие кусочки!
Итак, обе руки в бинтах как в гипсе! Я беспомощен как новорожденный, и это выяснилось уже в больнице, как только медсестра наложила бинты и нас с мамой отпустили домой, - вдруг сразу захотелось в туалет, и так захотелось, что нельзя было терпеть.
Как теперь?! - Дверь туалета напротив, а без посторонней помощи мне там делать нечего!
- Мам, …в туалет хочу!
Сообразила и мать, что для этого нужно делать, и, главное, кому и где это придется делать.
- До дома потерпишь?
- Не знаю?! – не решительно сказал я, и - «Не дотерплю, это точно!» - со страхом подумал.
Такси собрало все светофоры по дороге к дому, лифт медленно заполз на двенадцатый этаж, и, казалось, еще раздумал: открывать дверь или нет. Тряся коленями, я ускорял ход времени, хронометрируя каждую секунду маленькими струйками мочи в штаны, и боялся дышать, чтобы не потекло оно без учета … по ногам потоком! Маменька сочувственно не сводила с меня глаз, и чем ближе мы были к дому, тем ярче на ее лице выступал румянец а глаза наполнялись влажным, пьяненьким блеском. Всю дорогу и, наверное, по много раз она прокручивала сюжет, в котором мы оба в туалете, … она растягивает мои джинсы, вытаскивает …, держит в руке, и ждет …, что в предвкушении невольно начала смаковать деталями. - Об этом говорило ее лицо, и это еще больше напрягало меня!
Я стыдился больше не того, что маменька будет делать, стыдился тому, с чем прикоснуться ее руки: этой весной, в душевой бассейна возгласом «Ну, и бананище!» одноклассники подняли меня на смех. Дома я разделся и в зеркале увидел уродца – стройное тонкое тельце, и…! Позо-рище! Действительно – банан!
Придя домой – сразу в туалет.. Тщетно было противиться маме, долго и неуклюже растяги-вающей мокрые джинсы, ее холодным пальцам, которые обхватили в трусах, - фу! противно даже представить, - в моче сопревший член. Я ничего не смог с собой поделать. – Захныкал без слез, и …начал писать ей на руку! – Не дотерпев каких-то мгновений, блин! …я описался!
Маменька прильнула ко мне грудью, мягким животиком к пояснице, и начала стягивать трусы. Ее судорожный выдох обжег мое ухо, и волной пустил по телу дрожь. Можно было уже и терпеть, но пробежавшая дрожь волю обратила в безволие, дрожь в озноб и сладостное, блажен-ное состояние полной свободы - расслабиться и пускать маменьки на руки и себе по ногам пол-ную струю!
Ничего! Ничего! – шептала она..
Она в пригоршне, как гроздь винограда, держала член, спящим котенком свернувшимся у нее на ладони, тесней прижалась грудью и животом, чтобы дотянуться взглядом до струй мочи, стекающих с ее пальцев на пол. Мы касались щеками друг друга, и наши щеки горели, и тем жарче, чем больше и упругие становился член в ее руке.
Нужда справлена. Какое-то время еще длилось сладостное заточение ее рук, но вот они ос-тавили в покое игрушку, - нехотя, вдоволь ею не наигравшись,- и игрушка сыграла – член стоял. Маменька, словно нечаянно, коснулась его напоследок и шепотом, боясь, что голос может со-рваться, скомандовала идти в ванную. Я со страхом взглянул на нее. Она ждала взгляда, и встре-тила его улыбкой.
- Мам, я не специально!
- Глупости, не обращай внимания! Все хорошо! – тихим голосом ответила она.
- Мама, ты папе не говори!
- Илья, давай договоримся, что все, что у нас будет, о том никому не говорить! - И она под-несла ладонь к лицу, понюхала; улыбнулась озорной улыбкой, и лизнула ее.
Она раздела меня до гола, провела в ванную и ушла затирать пол в туалете и переодеваться.
Оставшись один, я собирал остатки воли, чтобы унять эрекцию. Тщетно! Она наоборот уси-лилась, и я встретил маму, забившись в угол, пряча торчащий, почти упирающий в пуп член.
Она закатала по локоть рукава махрового, отцовского халата, вытащила меня из угла, и развернула к себе.
Я стоял, прикрываясь руками, и у маменьки на лице проступило недоумение.
- Это что за кокетство! – И недоумение на ее лице слегка проперчилось брезгливостью. – Тоже мне, Орлеанская девственница!
О! Женщины, имя Вам - вероломство! – Ну, отведи ты, маменька руки сама! – Нет, ты ждешь, когда это сделаю я!
Ее глаза ждали! Когда маменька смотрит так, то не подчинение ей, - по опыту знаю! - не сулит ничего хорошего.
- Мама, прости! – пробубнил я себе под нос и отвел в стороны руки, показывая свое срамное место, от срама отведя в сторону лицо.
- Что?! … что?! ты сказал, и … кому?! Мне?! Я стою напротив тебя, и ничего не слышала!
- Мама, прости! – осмелился я сказать в полный голос, глядя в ее лицо, и, в придачу, - на-бравшись наглости, - пояснить за что прошу прощение: - что стесняюсь тебя!
- Паинька! – осталась довольная мать и взяла в руки мыло и губку.
Как я понял в свои шестнадцать лет, маменька была обычной стервой. Ее первой жертвой стал отец. Он рукой махнул на сумасбродную бабу, постоянно молчал и скоро постоянное под-чинение воле жены вошло у него в привычку, и настолько крепкую, что когда стерва-жена реши-ла стать стервой-мамой, он даже не попытался урезонить ее. Я не мог, как отец, спокойно мах-нуть рукой на «сумасбродную маму», и подчинение ее воли не могло войти в привычку: по при-чине своего нежного возраста мои переживания были гораздо сильней. И, что совсем не понят-но, после очередного маминого «наезда» я, буквально, не мог отлипнуть от нее – куда она, туда хвостиком и я, ни на минуту не умолкал, и в своих откровениях раздевался перед ней до гола.
В эти моменты маменька была моим лучшим другом, и чем сильней была устроена встряска, чем больней пережитое унижение, тем сладше была отдушина и постыднее откровения. Вспоминая на следующий день свои исповеди – я сгорал со стыда, глядя на нее, она же была на пике своего хорошего настроения, была нежной, была ангелом-мамой.
Мама не торопясь полностью вымыла меня пока вода наполняла ванну; она наполнилась на половину, мама усадила меня, и вымыла еще раз. И не сколько мыла, сколько играла со мной, и играла с таким усердием и с размахом, что не заметила распахнутые полы халата. Стыдясь её наготы, я поначалу отводил в сторону глаза, к тому же считал постыдным пользоваться ее неос-торожностью, и открыто разглядывать её голую грудь.
Но груди маменьки завораживали! Они, как удав мартышку, парализовали меня и я смотрел на них в упор, и не мог оторвать глаз. Раскачиваясь то в унисон, то ударяясь друг о дру-га, они без труда вылезали из ворота халата и, ни чем не стесненные, как только могли, мешали ей. Я открыто смотрел маме в глаза, и старался прочесть по ним – неужели она это не замечает! – И забыл, а точнее, уже было не актуальным то, что я голый перед этой сказочной, пышногрудой Царицей Тамарой. Как бы со стороны взглянув на себя и на мать, я с безысходной тоской отме-тил, что со всеми своими возрастными изменениями, я - ее сын! - еще ребенок! И будь я взрос-лым, я останусь для нее таковым, и цена всех моих переживаний сейчас и потом - ребячество! …И только!
Я стоял, она полотенцем обтирала мое тело, и без труда и с удовольствием, словно, мед сли-зала, прочитала все мои «осмысления». Мне стало стыдно, что я ей в этом открыто признался. «Мама!» - не дыша, про себя, в отчаянии закричал я, ища спасение у нее …от нее же самой! И голова ее сделала едва заметное движение, ответив – «Да!», и по лицу было видно, что она готова выслушать все мои мысли!
С головой укутанного большим полотенцем, она взяла меня на руки. Я испугался, попытал-ся встать на ноги, но ее руки стиснули мое тело, «Тихо! Тихо!» - зашушукал ее голос, и …я об-мяк!
Я не ожидал такой силы в её руках! Как маленький притих, обнял ее плечи и прижался к ней.
Она отнесла меня в постель, укрыла одеялом, улыбнулась, и желая скорей уснуть поцело-вала. Она не ушла, легла рядом, и уснула вместе со мной. Когда в прихожей скрипнула дверь – пришел отец! – мы оба были под одеялом!
Быстро натянув на меня спортивки, она запахнула полы халата, и вышла к нему, вышел и я..
- Ну, что каскадер, как теперь онанизмом будешь заниматься!
Сказал он, и засмеялся, - отец отличался большим чувством юмора: он первый смялся над своими шутками!
- Я не занимаюсь! – взорвался
